Бабушкин урок: как связать боль в пепел

C’est cette histoire qui m’a amené à utiliser beaucoup de choses dans le coffre du véhicule, jusqu’à ce que le véhicule soit loué. колёс. Pour que des produits spécifiques soient fournis avec des éléments de stockage d’accumulateurs, il y a des risques de dommages et de pollution qui sont causés par le Nigéria. не выходил. Ma population, les femmes avec eux, n’ont peut-être pas de verres, alors qu’ils étaient bien sûr, avant de les acheter. C’est Anna Nikolaïevna qui l’a vu et elle était là pour elle. C’est vrai que nous avons affaire à des gens qui aiment le service, mais ce n’est pas vraiment ce que les gens aiment faire.

Il n’est pas nécessaire de s’occuper de lui, ce qui lui permet de s’occuper de son travail en ce moment, dans cette époque-là, cette histoire de l’histoire était la même. же молода и глупа, как я.

Lorsque vous êtes à la porte du téléphone, vous avez le choix entre le bureau du professeur et le bureau du professeur. Clavdie Vasilyevna, une femme avec des cheveux et des cheveux idéals pour un éducateur normal, a joué dans le troubkua властно je не терпящим возражений тоном.

— Дело не в том, Ниночка, что я подозреваю, а в том, что я знаю наверняка. Je ne sais pas si c’est le cas. Этому твоему Глебу — двадцать шесть лет, а нашей Анечке — всего семнадцать! Il n’y a rien d’autre à faire que votre vie, — sur le fait qu’il s’agit nerveusement d’un chemisier à manches longues, qui est dans votre maison. — Je te vois très bien : pour qu’Ani soit ton fils, il s’agisse d’un roi et d’une femme. Est-ce que c’est tout à fait génial ? Ветер свищет в карманах!

À ce moment-là, il s’est avéré qu’il y avait du molchali. Clavdie Vasilyevna, qui n’a pas encore répondu, a proposé à l’auteur de l’article de s’approprier son argent de haute sécurité :

— Alors, qu’est-ce que tu as à faire? — донёсся до неё робкий, молящий голос сестры, матери той самой Анечки.

— У Ани — чувство! C’est ce qui se passe — гормоны! J’ai regardé la vidéo, mais je ne vois pas, mais je pense que je ne peux pas le voir ! Très bien, Nina. Хищный. Alors Petra, je pense qu’il n’y a rien à voir, je peux et je fais la même chose à la maison. А здесь… — Клавдия Васильевна картинно закатила глаза. — Il s’agit d’un État fédéral, bien sûr, et il n’y a rien de nouveau dans ce monde pour moi.

— Qu’est-ce que je peux faire, Clava ? Я же не могу… Она не послушает…

— Забирай её. Bien sûr. Il y a des séances pour aujourd’hui. Пусть досдаёт, и забирай. En ce moment, — голос Клавдии Васильевны стал ледяным, — пеняй на себя. Avez-vous un état de bébé à Sorok trois ans ? Alors, qu’est-ce que tu fais pour les acheteurs ?

В трубке послышались всхлипывания.

— Qu’est-ce que tu révises ? Soyez prudent ! Je te l’ai dit, — Clavdy Vasilievna a dit qu’elle était vraiment gentille. — Говори отцу, пусть выезжает. À ce moment-là, c’est une escapade qui n’a pas eu lieu.

Она положила трубку и удовлетворённо откинулась на спинку стула. Совесть её была чиста. Она, профессор местного медицинского училища, интеллигентка в третьем поколении, спасёт племянницу от грязных лап какого-то заводского инструктора. А то, что девочка живёт у неё второй год и считает тётю чуть ли не второй матерью — так это мелочи. Во благо.

Анна в это время и не подозревала, что её судьба решается в душной комнате с тяжёлыми шторами. Она стояла, прижавшись спиной к холодной стене дома, и смотрела в глаза любимому. Глеб, высокий, широкоплечий, в поношенной кожаной куртке, пахнущей бензином и дорогой, гладил её по щеке шершавой ладонью.

— Дурочка ты моя, — тихо говорил он, и голос его был похож на рокот мотора его старой «Явы». — Чего ты боишься? Подумаешь, тётя. Не съест она меня.

— Ты не знаешь мою тётю, Глеб, — Анна улыбнулась, но в глазах застыла тревога. — Она у нас профессор. Для неё любой, у кого нет высшего образования, — существо низшего порядка. А уж мотоцикл для неё — символ распада.

— Ха! — Глеб рассмеялся. — Ну и пусть. Я не с ней собираюсь жизнь жить. Я с тобой.

Он притянул её к себе, и на мгновение мир перестал существовать. Было только тепло его тела, стук его сердца и запах, от которого у Ани кружилась голова. Где-то в кустах сирени предательски хрустнула ветка.

— Там кто-то есть, — испуганно дёрнулась Анна.

— Кошка, наверное. Или ёж. Тут их полно, — отмахнулся Глеб, но взгляд его на мгновение стал жёстким. Он поднял с земли камень и с силой швырнул в заросли. — Видишь? Тишина. Успокоилась?

— Мне пора, — выдохнула Анна. — Она и так уже злая ходит. Говорит, я запустила учёбу.

— Подожди, — он взял её лицо в ладони. — Завтра увидимся?

— Конечно.

— Три слова?

— Три слова, — кивнула она.

Их прощальный поцелуй был долгим, как сама вечность. Глеб завёл мотоцикл, и через минуту его красный задний фонарь трижды мигнул на повороте: «Я тебя люблю». Анна, всё ещё чувствуя на губах его вкус, поправила растрепавшиеся волосы и шагнула к подъезду.

Но не успела она коснуться ручки двери, как из кустов сирени вышел человек. Анна вскрикнула и попятилась, но тут же узнала тяжёлую фигуру отца.

— Папа? Ты… ты здесь откуда?

Илья Сергеевич, грузный мужчина с натруженными руками шофёра, стоял перед ней, сжимая кулаки. В свете тусклого фонаря его лицо казалось высеченным из камня.

— Стоял. Смотрел. Слушал, — голос его был страшен своей спокойной ровностью. — Долго вы тут воркуете. Я уж думал, до утра простоите.

— Ты следил за мной?! — голос Анны сорвался на визг. — Ты подслушивал?!

— Я проверял, — отчеканил отец, приближаясь. — И услышал достаточно. Так что, доченька? Правду тётя говорила?

— Что ты имеешь в виду? — Анна попятилась, вжимаясь в дверь.

— Была ты с ним? — он схватил её за подбородок грубой, тяжёлой рукой, заставляя смотреть в глаза. — Отвечай, Аня. Не ври.

— Папа, пусти, мне больно! Это не твоё дело!

— Не моё?! — взревел он. — Я тебя растил, кормил, в город отправил, чтобы ты человеком стала, а ты?! Шлюхой последней решила стать?! Отвечай, я кому сказал!

— Да! Да, была! — закричала Анна в истерике, вырываясь. — Мы любим друг друга! А вы все… вы ничего не понимаете! Сейчас девяностые, а не пятидесятые! Мы сами решаем!

Отец замер. На секунду Ане показалось, что он сейчас её ударит. Но он лишь разжал пальцы и отступил на шаг. В его глазах была такая боль и такое презрение, что это было хуже любой пощёчины.

— Любите, значит, — прохрипел он. — Ну что ж. Завтра в восемь идём за документами. В одиннадцать мы уезжаем домой. Собирай вещи.

— Нет! Я никуда не поеду! Я останусь здесь!

— У тёти? Которая тебя приютила, а ты ей в душу плюнула? Она больше не пустит тебя на порог. К нему пойдёшь? К его маме? Думаешь, она тебе обрадуется, когда узнает, сколько тебе лет? — отец говорил тихо, но каждое слово падало, как тяжёлый камень. — Кончились твои гулянки, Аня. Будешь жить так, как я скажу.

В этот момент с противным скрипом распахнулось окно на втором этаже. Сонный женский голос проворчал:

— Совесть у людей есть? Ночь на дворе, а они концерты закатывают! Милицию вызвать?

— Спи, бабка, не твоего ума дело! — рявкнул Илья Сергеевич, схватил дочь за локоть и потащил в подъезд.

Ночь Анна провела, не смыкая глаз. Всхлипывая в подушку, она слышала, как на кухне негромко переговариваются отец и тётя. Клавдия Васильевна с наигранным сочувствием поила брата чаем и причитала:

— Я же говорила, Илюша, я же тебя предупреждала. Девочка совсем от рук отбилась. Этот твой… Глеб… он же её с пути сбил. Она даже микробиологию еле сдала. Если бы не я, с её тройкой бы и осталась.

— Спасибо тебе, Клава, — глухо отвечал отец. — Век не забуду. Спасла ты нас от позора.

— Ой, да что там, — отмахивалась та. — Я же родная тётя. Я добра желаю. Ты её сейчас забери, подальше от этого соблазна. Пусть у бабушки в деревне посидит, мозги на место встанут.

Анна замерла. В деревню? К бабушке Вале, в эту глушь, где даже телевизор ловит всего два канала? А как же Глеб? Как же она без него?

Рано утром, когда отец ушёл в душ, а тётя возилась на кухне, Анна, бледная и опухшая от слёз, выскользнула во двор. Сердце её колотилось как бешеное. Она подбежала к скамейке, где вчера они стояли с Глебом, и нащупала под кирпичом тайник. Это было их место: они обменивались там записками, если не могли дозвониться. Достав огрызок карандаша и клочок бумаги, она нацарапала дрожащей рукой: «Пензенская обл., дер. Ольховка. Бабушка Валя. Жди. Я люблю тебя. Найди меня». Сунула записку под кирпич и, услышав окрик отца, пулей метнулась обратно.

Она не знала, найдёт ли он её. Но это была её единственная надежда.

Ольховка встретила Анну удушающей тишиной и запахом полыни. Деревня из десятка домов, затерянная среди холмов, казалась вымершей. Бабушка Валя, маленькая, сухонькая старушка с вечно повязанным платком, встретила их на крыльце, всплеснула руками и тут же принялась хлопотать: топить печь, греть воду, собирать на стол.

Отец переночевал, наутро переколол все дрова, починил покосившийся забор и, строго взглянув на дочь, уехал.

— Ты, матушка, с ней построже, — сказал он на прощание. — Пусть работает. От работы и дурь из башки выветрится.

— Ладно, ладно, Илюша, не учи учёного, — закивала бабушка. — Поживём — увидим.

Первые дни Анна просто лежала на продавленном диване и смотрела в потолок. Бабушка, шаркая валенками, ходила вокруг, что-то бормотала себе под нос, мешая русский с украинскими словечками, и пыталась занять внучку делом.

— Ось, дывысь, Анька, — причитала она, размачивая хлеб в молоке для пса Шарика. — Любовь у неё, бачите, трагедия. А Шарику кто есть давать будет? Ты думаешь, у Шарика души нема? И у него душа, и он любить умеет, по-собачьи, верно. А ну, вставай, лежебока!

— Бабуль, отстань, — отворачивалась Анна к стене.

— Отстань? А кто коз доить будет? Я, по-твоему, вечная? Вставай, кажу!

Так, потихоньку, день за днём, бабушка втягивала её в деревенскую жизнь. Анна пасла коз на опушке леса, сидела у ручья, пускала по воде листья, шепча строчки из любимого Тагора, которые когда-то читала ей мама. Она представляла, как ветер донесёт её вздохи до Глеба, как он почувствует, как ей плохо, и примчится. Она даже пыталась «заряжать» воду лунным светом, как делали древние колдуньи, надеясь, что магия расстояний сработает.

Но время шло. Неделя. Две. Три. Ни слуху, ни духу. Глеб не появлялся. Анна начала сходить с ума от неизвестности.

— Бабушка, у меня почки болят, — соврала она на исходе четвёртой недели, схватившись за бок. — Мне в аптеку надо, в район. Таблетки нужны специальные, без них никак.

— Ой, лишенько! — всполошилась бабушка. — Давно болит? Чего молчала?

— Давно, бабуль, терпела. Дай денег на автобус, я мигом.

Бабушка полезла в сундук, достала заветный кошелёк, вышитый бисером, и отсчитала мятых рублей.

— На, поезжай. И мне коробку спичек купи, а то все вышли.

В райцентре Анна первым делом нашла телефонную будку. Руки дрожали так, что она два раза набирала номер неправильно. Наконец в трубке раздались длинные гудки, а потом уставший женский голос ответил:

— Алло?

— Здравствуйте, — выдохнула Анна. — Позовите, пожалуйста, Глеба. Это очень важно.

— А кто его спрашивает?

— Я… я его знакомая. Анна.

В трубке повисла пауза. Затем женщина, видимо, мать, сказала неохотно:

— Нет его. Уехал он.

— Куда? — сердце Анны пропустило удар. — Когда?

— Да уж с месяц как. На море они поехали, с девушкой своей.

— С… с девушкой? — голос сел. — С какой девушкой?

— С Сонечкой. Невеста его. Вы вообще кто, девушка? — в голосе матери послышалось раздражение.

— Я… я подруга, — прошептала Анна. — А вы не знаете, он… он не искал меня? Может, записку оставлял?

— Записку? — хмыкнула мать. — Деточка, я не знаю, что ты там себе придумала, но мой сын женат собирается. И никаких записок он не оставлял. Не звони сюда больше.

— Постойте! — закричала Анна, но в трубке уже звучали короткие гудки.

Она вышла из будки на ватных ногах. Мир вокруг рухнул, рассыпался на миллион осколков. Не месяц! Неужели всё это время, пока она ждала, надеялась, плакала, он был с другой? А она для него… игрушка? Мимолётное развлечение?

Анна побрела на автобусную остановку, не разбирая дороги. Она села на скамейку, машинально начала обдирать кору с дерева, бросая щепки под ноги. Мысли в голове были чёрные, как смоль. Значит, тётя была права? Отец был прав? А она, дура, наивная дура, поверила в сказку.

— Девушка, вы в Ольховку? Присмотрите за сумками? — какая-то женщина поставила перед ней две тяжёлые сумки.

— Да… конечно… — автоматом ответила Анна.

Она сидела и смотрела в одну точку. Из её глаз текли слёзы, но она их даже не замечала. В голове билась одна мысль: «Как жить дальше? Зачем жить дальше?»

Домой она вернулась поздно вечером. Бабушка, увидев её лицо, ахнула и, не спрашивая ни о каких таблетках, уложила в постель.

— Ну, рассказывай, — велела она, присаживаясь рядом.

И Анна рассказала. Всё. Сквозь рыдания, запинаясь и захлёбываясь словами.

Бабушка слушала молча, поглаживая её по голове сухой, тёплой ладонью. Когда Анна замолчала, она тяжело вздохнула и сказала неожиданно твёрдым, совсем не старческим голосом:

— А теперь слушай меня, внучка. Всё, что было — оно было не зря. Это тебе урок на всю жизнь. Мужчины, они такие. Но не все. Просто твой оказался… не твой. Это ты сейчас поняла?

Анна кивнула.

— Хорошо. А теперь вставай. Бери спицы. Вязать умеешь?

— Немного.

— Вот и славно. Садись рядом. Научу тебя тоску избывать.

Бабушка достала клубок серой шерсти и спицы. Они сели рядом, и бабушка начала показывать, как набирать петли.

— Ты, когда петлю затягиваешь, думай о нём. О плохом думай. О том, как он тебя предал, обманул, бросил. В каждую петельку всю свою обиду вкладывай. Затягивай покрепче. Души его, души его подлость.

Анна, всхлипывая, послушно вязала. Странное дело, но с каждым стежком, с каждой затянутой петлёй образ Глеба в её голове тускнел. Он переставал быть тем прекрасным принцем на мотоцикле, а превращался в кого-то чужого, далёкого и неприятного.

— А теперь, — сказала бабушка, когда был связан небольшой лоскут, — иди на улицу, разожги костёр и сожги это. Чтобы пепла не осталось. И вместе с пеплом — вся твоя любовь дурацкая сгорит.

Анна так и сделала. Стоя у костра, глядя, как корёжится на огне серый вязаный лоскут, она вдруг почувствовала невероятное облегчение. Будто гора с плеч свалилась.

— Бабушка, — спросила она, вернувшись. — А если бы он был моим? Если бы настоящая любовь?

— А если бы настоящая, ты бы ни одной петли на него не накинула, — улыбнулась бабушка беззубым ртом. — Потому что любить — это не душить. Это отпускать. А коли он не вернулся, не искал тебя, не пробился через все преграды — значит, и любить не за что было. Цена ему — грош в базарный день.

Осенью за Анной приехал отец. Он был хмур, но в глазах его уже не было той ледяной ярости.

— Ну что, дочь, — спросил он, глядя, как она грузит в машину нехитрые пожитки. — Пожила у бабки? Поумнела?

— Поумнела, пап, — тихо ответила Анна и, подойдя, обняла его. — Прости меня.

Отец опешил, потом его лицо дрогнуло, и он неловко, но крепко обнял её в ответ.

— Ладно, — только и сказал он. — Поехали домой. Je vais le faire. Учиться будешь?

— Буду, пап. Dans notre technologie. В общежитии.

— Eh bien, c’est vrai. C’est ça — c’est moi.

Anna a contacté le technicien avec l’attention. Postupila в медицинский институт, стала врачом. Vous avez besoin d’une bonne femme, mais vous pouvez le faire et le faire. Rodila двоих детей. Купили дом, разбили сад.

J’ai trouvé le monde et le monde. L’histoire d’un homme d’Olkhovke, d’un Glebe, est devenue un début d’histoire. Il y a quelques jours, Anna Nikolaïev a parlé à Babouchkine et s’en est occupée. Спасибо тебе, бабушка Валя, за науку.

…Pоезд мягко затормозил у перрона небольшой станции. Katerina Sergueevna — Anna Nikolaevna — a joué sur le plateau et a joué.

— Ну вот, мне пора. Et toi, Milan, je l’ai dit, — sur mon ami, je me suis rendu compte que, dans ces deux heures, je me suis rendu compte que c’était le cas. — Il ne s’agit pas d’un endroit où le service se trouve à proximité et l’identité de votre client. Il s’agit d’un travail que vous pourriez faire. Et là, c’est ce qui s’est passé à la maison et au soleil. La Chine est en mesure de le faire. La Corée du Sud se prépare pour vous et ne peut pas vous aider. Ищи такую.

Alors que vous étiez dans le tambour, et pendant toute une minute, vous avez vu une vidéo à ce sujet, car votre nouvelle figure s’est avérée être la bonne pour vous.

Je vais l’aider. Pour cette raison, il y a des gens qui sont des gens, des hommes et des femmes. Dans l’équipe, je pense que c’est un grand groupe de partenaires indépendants du groupe parallèle, qui est actuellement en poste légèrement et пусто. Dans ce cas-là, vous avez prévu ce nouveau genre, c’est vrai, vous ne pouvez pas vous en occuper. Je pense que c’est un produit, et je n’ai pas vraiment pensé à cela. Настоящее.