Валера разрешил, а хозяйка не разрешила
ЧАСТЬ 2
— До утра понедельника, — повторила я, чтобы дошло даже до тех, у кого слух избирательный. — Это четыре ночи. Не две недели. Четыре.
Светлана открыла рот, как будто собиралась возразить, но ветчина во рту мешала ей говорить убедительно. Она прожевала, проглотила и, наконец, выдала:
— Тамара, ну вы же… Валера нам сказал, что вы добрая! Что вы сами предложили!
Я посмотрела на Валеру. Валера в этот момент изучал узор на обоях с таким вниманием, словно там был зашифрован план побега.
— Валера много чего говорит, — сказала я спокойно. — Он и про риелтора говорит. И про бригаду строительную. И про то, что он в городе — человек. Вы ему верите? Проверяйте. Я вот уже двадцать лет проверяю. И знаете, что я поняла? Если Валера что-то пообещал за чужой счёт — это ещё не значит, что это будет сделано. Это значит, что он красиво поговорил.
Геннадий нахмурился ещё сильнее. Он был мужик простой, коренастый, с руками, которые явно знали, что такое шпатель и перфоратор. Он не любил, когда его водят за нос. А сейчас он начинал понимать, что его именно водили. За нос. По всей стране. От их деревни до моей прихожей.
— Валера, — сказал он низким голосом. — Ты же сказал, две недели. Ты сказал, квартира. Ты сказал, машина будет.
Валера нервно кашлянул. Благодать с его лица уже не просто дала трещину — она осыпалась, как штукатурка с нашего балкона, который он обещал обшить.
— Ну, Гена… Томочка просто… она устала. Она с работы. Она так-то добрая. Она сейчас поспит, а утром всё по-другому будет…
— Утром будет точно так же, — отрезала я. — Только я буду выспавшаяся и ещё более добрая.
Я встала, взяла со стола свой кусок сыра, который Светлана уже успела нарезать «для всех», положила его обратно в холодильник и закрыла дверцу. Показательно. Медленно. Со щелчком.
— Итак, правила нашего общежития. Первое. Продукты — ваши. В холодильнике — нижняя полка. Верхние две — мои. Мой сыр, моя ветчина и моё масло — не фонд помощи. Второе. Ванная — по очереди, после себя — чисто. Третье. Машину не трогать. Ключи у меня. Четвёртое. Валера обещал вам балкон и смеситель — Валера и организует. Геннадий, вы же отделочник? Вот вам и работа. Материалы — за счёт Валеры. Он обещал — он платит.
— Как это за мой счёт? — взвился Валера. — Томочка, ты же…
— Я же — что? — Я повернулась к нему. — Ты вчера вечером мне что говорил? «Томочка, всего три дня, они сами всё купят, а Гена нам балкон сделает, бесплатно, из благодарности». Твои слова? Твои. Я записала. В голове. У меня память хорошая. Особенно на обещания, которые мне дают, чтобы я согласилась.
Геннадий медленно перевёл взгляд с меня на Валеру. В этом взгляде было всё: и разочарование, и мужская обида, и то самое чувство, когда ты ехал за тысячу километров за «дешёвой двушкой в центре», а приехал в чужую квартиру, где тебя ставят на место, как школьника.
— Ладно, — буркнул он. — Балкон — так балкон. Покажи, что там делать надо.
Валера заёрзал. Он-то думал, что «балкон» — это такое слово, которое говорится, чтобы жена согласилась, а потом забывается. Как «завтра брошу курить» или «в выходные починю кран». А тут вдруг оказалось, что за слова надо отвечать. Причём деньгами. Его деньгами. Теми, которые он обычно тратил на пиво с мужиками и на «очень важные деловые обеды».
Вечер прошёл в гнетущей тишине. Светлана надулась и ушла в комнату, которую мы им выделили — нашу спальню, потому что Валера, естественно, уже пообещал им «лучшую комнату». Мы с Валерой легли в зале на раскладном диване. Диван скрипел. Валера вздыхал. Я молчала.
Наутро я уехала на работу на своей машине. Спокойно. Красиво. Как хозяйка жизни. А они остались. Без машины. Без моего холодильника. С балконом.
К обеду мне позвонил Валера. Голос у него был такой, как будто его заставили съесть лимон целиком, вместе с кожурой.
— Томочка, тут такое дело… Гена посмотрел балкон. Говорит, вагонки надо на восемь тысяч. И смеситель — три пятьсот. И ещё… инструменты какие-то…
— Замечательно, — сказала я. — Покупай.
— Как покупай? У меня нет…
— У тебя есть зарплата, Валера. И есть обещание. Ты обещал брату работу? Ты обещал мне балкон? Вот и совмещай. Это называется «исполнять обещания». Очень взрослое занятие. Попробуй, тебе понравится.
Я положила трубку. Коллеги на работе смотрели на меня с уважением. Одна даже сказала: «Тамара, ты сегодня какая-то особенно спокойная». А я и была спокойная. Потому что впервые за много лет я не решала чужие проблемы за свой счёт.
Вечером я вернулась и обнаружила, что балкон… начали делать. Геннадий, ворча, но честно, обдирал старую краску. Светлана, с недовольным лицом, держала ему мешок для мусора. Валера бегал в магазин за саморезами. За свои деньги. За свои, Карл!
А ещё я обнаружила, что Светлана успела позвонить своей маме и пожаловаться: «Мам, тут такая мегера, ничего не даёт». Мама, судя по всему, ответила что-то разумное, потому что Светлана после звонка притихла и даже помыла за собой чашку. Чудо. Не иначе.
Но настоящий цирк начался в субботу. Светлана, видимо, решила взять реванш. Она заявила, что раз уж они живут у нас, то они имеют право «пользоваться всеми благами». И полезла в мой шкаф. За «красивым платьем на выход». Потому что им с Геной надо было «в МФЦ и на квартиры посмотреть», а у неё «нечего надеть».
Я застала её в тот момент, когда она уже примеряла моё пальто. Моё. Добрачное. Любимое.
— Светлана, — сказала я тихо. — Снимите. Сейчас же.
— А что такого? Валера разрешил! — выпалила она свою коронную фразу. — Он сказал, что у вас всё общее!
— Валера вам много чего разрешил, — сказала я. — Он разрешил вам мою машину. Он разрешил вам мою квартиру на две недели. Он разрешил вам мою еду. Валера — очень щедрый человек. За чужой счёт. А теперь слушайте меня внимательно, Светлана. Валера вам не муж. Я — жена. И разрешения мужа в моём доме оказалось недостаточно. Понятно?
Она сняла пальто. Молча. И тут я поняла, что война ещё не окончена. Потому что Валера стоял в дверях. И смотрел на меня так, как будто я предала Родину. А не его очередную фантазию о собственном величии.
ЧАСТЬ 3
В воскресенье утром Валера совершил подвиг. Он проснулся раньше меня, сварил кофе — растворимый, но всё же — и сказал с трагическим надрывом в голосе:
— Томочка, нам надо серьёзно поговорить. Ты позоришь меня перед братом.
Я налила себе кофе. Настоящий. Из турки. Потому что я заслужила.
— Валера, — сказала я. — Я не позорю тебя. Ты сам себя позоришь, когда обещаешь то, чего у тебя нет. Ты позоришь себя, когда приводишь людей в мой дом, не спросив меня. Ты позоришь себя, когда отдаёшь мою машину, мою еду, мою квартиру. Я просто называю вещи своими именами. Это не позор. Это инвентаризация.
Он надулся. Он умел надуваться профессионально, как рыба-шар. Обычно после этого я сдавалась. Говорила: «Ладно, Валера, не дуйся, бери машину, только на один день». И он побеждал. Но в этот раз я не сдалась. Я просто пила кофе и смотрела в окно.
И тут случилось то, чего я не ожидала. Заговорил Геннадий.
Он вышел на кухню, сел, взял кружку и сказал:
— Валер, а Томара права.
Валера поперхнулся кофе.
— Ты чего, Гена?
— А того, — сказал Геннадий, по-мужски просто. — Ты мне обещал работу, квартиру, машину. Я приехал. А тут — ничего. Только балкон чужой делать за твои деньги. Я в первый день думал — жена у тебя стерва. А сейчас думаю — ты сам… ну, ты понял. Ты нам наобещал, а сам ничего не можешь. Томара хоть честно сказала: четыре дня — и всё. А ты две недели обещал. Ты бы хоть честно сказал: «Приезжайте на три дня, в гости». Мы бы и приехали в гости. А так — мы как попрошайки получились.
Светлана, которая стояла в дверях, вдруг заплакала. Не театрально, а по-настоящему. Потому что ей тоже было стыдно. Ей обещали красивую жизнь в городе, а она три дня мыла за собой чашки и держала мешок для мусора на чужом балконе.
— Простите, Тамара, — сказала она тихо. — Мы правда думали, что Валера… что у него всё схвачено. Он так рассказывал по телефону. Что он тут главный. Что у него связи.
— У него связи, — сказала я. — Одна связь. Со мной. И то — уже трещит.
В понедельник утром они уехали. Рано. Тихо. Геннадий на прощание пожал мне руку. Крепко, как мужик мужику. И сказал:
— Балкон я доделаю. Вагонку Валера уже купил. Я приеду в субботу, доделаю. Обещал — сделаю. Не как некоторые.
Светлана обняла меня. Неуклюже, но искренне. И шепнула:
— Спасибо, что не выгнали сразу. Я бы на вашем месте выгнала.
Я закрыла за ними дверь. И в квартире стало так тихо, так чисто, так по-моему, что я впервые за три дня выдохнула.
Валера стоял в прихожей, как провинившийся школьник. Баулы исчезли. Холодильник был мой. Машина стояла внизу, моя. Ключи — в моей сумке.
— Томочка, — сказал он. — Ты меня теперь… бросишь?
Я посмотрела на него. На этого мужчину, с которым я прожила двадцать лет. Который умел красиво говорить, но не умел держать слово. Который был щедрым за чужой счёт и скупым за свой. Который любил меня, по-своему, криво, но любил.
— Валера, — сказала я. — Я тебя не брошу. Но с сегодняшнего дня — новые правила. Ты хочешь кому-то что-то пообещать — обещай своё. Свою машину — у тебя её нет. Свои деньги — пожалуйста. Своё время — пожалуйста. Свою квартиру — у тебя её нет. Эта квартира — моя. Добрачная. И если ты ещё раз приведёшь кого-то без моего согласия — ты будешь жить на том балконе, который тебе Гена обшил. Понял?
Он кивнул. Быстро. Как будто боялся, что я передумаю.
— Понял, Томочка. Честно понял.
И знаете, что самое интересное? Он действительно понял. Не сразу. Не на сто процентов. Но понял.
Через неделю он сам позвонил Гене и сказал: «Гена, извини, что наврал про работу. Нет у меня никакой бригады. Если хочешь — приезжай, я тебе честно помогу объявления расклеить». Геннадий посмеялся и сказал: «Вот теперь ты как мужик говоришь».
А через месяц Валера впервые в жизни пришёл домой и сказал: «Томочка, я тут подумал… давай балкон доделаем вместе? Я сам куплю краску. На свои».
Я согласилась. Потому что балкон — это мой балкон. А Валера — это мой муж. Не идеальный. Не герой. Не барин. Просто Валера.
А Светлана до сих пор иногда звонит мне. И спрашивает: «Тамара, а Валера нам ничего больше не обещал?» И мы смеёмся. Потому что теперь мы обе знаем: разрешения Валеры — недостаточно. Нужно ещё моё.
