Тень над Вислой, или Как пережить собственного сына

Улучшенная версия истории
Часть первая: Прибытие
Осень в Кракове встречала не хлебом-солью, а lipкой моросью, что за сутки Il s’agissait d’une place de travail pour les enfants, qui se trouvaient dans un traîneau simple. La galerie « Luchsia » a été contactée par le propriétaire du restaurant, alors que son mari était un homme d’affaires, qui n’avait pas d’eau claire – C’est juste que, parce que sur ton fils, tu es là, tu es un homme, un homme d’affaires, qui s’est retrouvé dans tout le monde.

Eleonora Del Carretto s’est retrouvée dans la maison et dans ma maison. Il s’agit d’une plaque dorée pour le bar de l’humanité, qui s’est ouverte, s’il vous plaît, s’il vous plaît. Двадцать два года. Рост — чуть выше плеча любого здешнего мужчины. Je suis — вместе с сундуками приданого — едва ли дотягивающий до цены на хорошего скакуна. Позади осталась Генуя — солёный ветер, лимонные рощи, мраморные лестницы, спускающиеся к морю. Avant — je suis en contact avec le roi, alors que je regardais la vidéo en miniature, je me suis rendu compte que je devais le laisser et faire le plein de choses, alors eh уже давно не было.

Pour l’épineuse Eléonore, il était absolument impossible pour mon dosque de le faire. Вернее, не тень, а женщина — Марина. Cormilisa, служанка, нянька, а по совместительству — единственный человек во всём мире, которому Элеонора доверяла так, как доверяют C’est juste que, comme moi, tu es un homme, c’est pour toi que tu es en vie.

— Госпожа, — шепнула Марина по-генуэзски, быстро и остро глядя по сторонам, — здесь пусто. Ni знамён, ni лошадей, ni свиты. C’est dur.

— C’est ce qui s’est passé, — a déclaré Eleonora, qui se sentait bien dans son emploi, qui a de l’eau à sa disposition.

Она знала, что такое туман. В Генуе туман — редкость, там солёный ветер разгоняет любую муть, и небо всегда открыто, как ладонь. Здесь, на севере, туман был частью жизни, таким же обычным делом, как дождь или грязь, как серое небо, нависающее над черепичными крышами. Но Марина была права: их никто не встречал.

Элеонора сошла на берег, и тут же её генуэзские туфли на тонкой подошве предательски скользнули по глине. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и в этот момент почувствовала под корсажем привычную, ставшую почти частью тела тяжесть.

Книга.

Тонкий томик в кожаном переплёте, перетянутый двумя медными застёжками, с пожелтевшими от времени страницами. Мать вложила его в руки Элеоноры перед самым отъездом, когда карета уже ждала у ворот, когда лошади били копытами о камень, а солнце клонилось к закату.

«Никому не показывай, — сказала мать, и голос её был твёрд, как мрамор, как камень, из которого строят дворцы и усыпальницы. — Никому. Ни мужу, ни духовнику, ни даже Марине. Только если придёт срок».

Элеонора не спросила, что за срок. Она знала, что в книге. Рецепты. Травы, смеси, пропорции. То, что делало женщин её рода сначала незаменимыми, а потом — изгоями. То, что позволило её прабабке пережить трёх мужей и оставить наследникам состояние. То, что сожгло на костре её троюродную тётку в Неаполе, когда та не успела спрятать или уничтожить улики.

Она не хотела этой книги. Никогда не хотела. Но мать была не из тех, кому отказывают.

Из тумана вынырнула фигура. Высокая, сухая, одетая во всё чёрное, с лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не ледяная неподвижность глаз. Женщина двигалась беззвучно, словно не касаясь земли, словно туман сам нёс её к пристани.

— Королева? — спросила она по-латыни с таким выговором, что каждое слово звучало как удар топора по дереву.

— Я Элеонора, дочь маркиза дель Карретто, невеста его величества Казимира, — ответила та, вскинув подбородок.

Женщина в чёрном не поклонилась. Лишь чуть склонила голову — ровно настолько, чтобы соблюсти формальность, но не уронить достоинства.

— Я Ядвига из рода Тенчинских, — сказала она. — Вдова, управляющая двором его величества. Следуйте за мной.

Элеонора шагнула вперёд, и Марина тотчас подхватила её под локоть.

— Эта женщина — враг, — прошептала Марина, когда чёрная спина удалилась на достаточное расстояние. — Я чую это. Она смотрела на тебя так, словно ты уже мертва.

— Я знаю, — тихо ответила Элеонора. — Но во дворце врагов всегда будет больше, чем друзей. Научись выбирать, с кем из них ты готова пить вино.

Карета, запряжённая четвёркой лошадей, тронулась. Внутри пахло сыростью, ладаном и чем-то ещё, сладковатым, приторным — духами Ядвиги. Элеонора села напротив неё, Марина осталась снаружи, на облучке, мёрзнуть под дождём.

— Вы молоды, — произнесла Ядвига, разглядывая её без тени стеснения. — Его величеству нужна не молодость. Ему нужен наследник.

— Я это понимаю.

— Понимаете ли? — усмехнулась Ядвига. — Вы итальянка. У вас там тепло, солнце, лимоны. Здесь — холод, война и кровь. Здесь женщины рожают в пятнадцать, а в тридцать выглядят на пятьдесят. Вы к этому готовы?

Элеонора промолчала. Она смотрела в окно на проплывающие мимо серые стены, мокрые крыши, тощие деревья. Город был чужой, враждебный, и только книга под корсажем грела кожу, напоминая: ты не беззащитна.

Ядвига вдруг подалась вперёд, и на мгновение её лицо оказалось совсем близко.

— У нас есть поговорка, — сказала она тихо, почти ласково. — «Не буди лихо, пока оно тихо». Запомните её, ваше высочество.

Элеонора не отвела взгляда.

— У нас в Генуе тоже есть поговорка, — ответила она так же тихо. — «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт». Я встаю рано, пани Ядвига.

В глазах Ядвиги что-то мелькнуло — то ли удивление, то ли злость. Она откинулась на спинку сиденья и до самого конца пути не проронила ни слова.

Замок Вавель встретил её запахом сырости и дыма. Стены здесь были в два метра толщиной, окна — узкие, как бойницы, и даже в королевских покоях гуляли сквозняки, от которых у Элеоноры на второй день начали трескаться губы.

Король Казимир оказался именно таким, каким она его и представляла. Пятидесятитрёхлетний мужчина с тяжёлым взглядом и руками, привыкшими сжимать не только перо, но и меч. Он встретил её в тронном зале, не поднявшись с кресла, и она, повинуясь этикету, присела в глубоком реверансе.

— Встаньте, — сказал он по-латыни. Голос был низкий, хриплый. — Дай посмотреть на тебя.

Она выпрямилась. Казимир долго молчал, разглядывая её с тем же выражением, с каким крестьянин на ярмарке оценивает корову — прикидывая, сколько молока даст и сколько телят принесёт.

— Худая, — наконец изрёк он. — Есть будешь больше. Здесь не Италия.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Слушаться мало. Надо рожать. Сына.

— Я постараюсь.

— Стараться мало, — отрезал он, и впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Надо сделать. А стараться буду я.

Придворные, стоявшие вдоль стен, зашушукались. Элеонора поняла, что краснеет, но заставила себя не опускать взгляд.

— Я сделаю всё, что в моих силах, государь.

Казимир хмыкнул, поднялся и, подойдя к ней вплотную, взял за подбородок своей тяжёлой ладонью.

— Глаза у тебя умные, — сказал он неожиданно мягко. — Это хорошо. Дураков я при себе не держу. Иди, отдыхай с дороги. Завтра свадьба.

Он отпустил её так же внезапно, как и взял, и, развернувшись, вышел из зала, сопровождаемый свитой. Элеонора осталась стоять посреди пустеющего зала, чувствуя на себе десятки любопытных, враждебных, оценивающих взглядов.

— Идёмте, госпожа, — Марина возникла из-за колонны, куда успела незаметно отступить. — Здесь не место для разговоров.

В отведённых ей покоях Элеонора наконец выдохнула. Комната была маленькой, но тёплой — камин уже растопили, на полу лежали медвежьи шкуры. Марина помогла ей раздеться и, когда корсаж был расшнурован, книга с глухим стуком упала на пол.

— Господи помилуй, — прошептала Марина, глядя на неё. — Ты всё-таки взяла это?

— Мать велела.

— Мать твоя… — Марина осеклась, поджала губы. — Прости, госпожа, но мать твоя не знает здешних порядков. Если найдут — сожгут не только книгу, но и тебя.

— Не найдут, — Элеонора подняла томик, провела пальцем по тёплому переплёту. — Спрячем так, чтобы никто не нашёл. Даже ты.

Она спрятала книгу в тайник, который знала ещё со времён детства: узкая щель за дубовой панелью, куда помещался только плоский предмет. Задвинула панель обратно, проверила — ни шва, ни зазора.

— Теперь помоги мне лечь, — попросила она. — Завтра долгий день.

Свадьба была пышной и утомительной. Элеонора выстояла многочасовую службу в кафедральном соборе, приняла поздравления от сотен незнакомых людей, улыбалась так, что к концу дня свело скулы. Король был подчёркнуто галантен, но она чувствовала, что всё это — лишь ритуал, за которым не стоит ничего, кроме холодного расчёта.

Ночью, когда гости наконец разошлись и они остались одни в огромной супружеской постели, Казимир не прикоснулся к ней.

— Спи, — сказал он, глядя в потолок. — Я устал.

Элеонора лежала рядом, чувствуя исходящий от него жар крупного тела, и думала о том, что этот человек ей совершенно чужой. Что она никогда не полюбит его, и он — никогда не полюбит её. Но между ними будет то, что важнее любви: общее дело, общий ребёнок, общая корона.

— Государь, — тихо спросила она, — почему вы женились на мне? У вас могли быть невесты и поближе.

Казимир долго молчал. Она уже решила, что он уснул, когда он вдруг заговорил:

— Потому что ты не боишься. Я видел сегодня, как ты смотрела на Ядвигу. Другие при ней тушуются, а ты — нет. Ты либо очень глупа, либо очень умна.

— А вы как думаете?

— Думаю, что умна, — он повернул голову, и в темноте блеснули его глаза. — Иначе бы не выжила в Генуе. Там тоже не сахар.

— В Генуе тепло, — сказала она просто.

— Тепло? — Казимир усмехнулся. — Здесь тоже будет тепло. Если сумеешь разжечь огонь.

Больше в ту ночь они не говорили.

Часть вторая: Игры при свечах
Первые месяцы при дворе стали для Элеоноры школой выживания, какой не было даже в Генуе. Ядвига, как выяснилось, контролировала всё: от кухни до королевской канцелярии. Её люди сидели на всех ключевых должностях, её шпионы — в каждой прихожей. Она не делала резких движений, не выступала открыто, но каждый день Элеонора чувствовала её незримое присутствие, словно паутину на лице.

Помощь пришла оттуда, откуда Элеонора не ждала.

Катажина была дочерью обедневшего шляхтича, фрейлиной самого низшего ранга, которую другие девушки использовали как мальчика на побегушках. Невысокая, с вечно красными от ветра щеками и быстрыми, умными глазами, она появилась в покоях Элеоноры на третьей неделе, когда та мучительно пыталась объяснить служанкам, какое платье хочет надеть.

— Они не понимают по-латыни, ваше величество, — сказала Катажина по-итальянски с ужасным акцентом, но вполне сносно. — Позвольте, я помогу.

— Ты говоришь на моём языке? — изумилась Элеонора.

— Училась у монахинь-кларисок, — Катажина поклонилась. — У нас в Кракове есть их монастырь. Они приехали из Падуи.

С этого дня Катажина стала её тенью. Она переводила, объясняла обычаи, предупреждала о том, кто с кем в ссоре и кто кому должен. Она была умна, но не настолько, чтобы казаться опасной, и честолюбива, но не настолько, чтобы интриговать против своей госпожи.

— Пани Ядвига вчера допоздна сидела с писарем, — докладывала Катажина, перебирая ворох белья, который принесли прачки. — Они что-то писали, потом он ушёл, а она спрятала бумаги в шкатулку.

— Ты видела шкатулку?

— Нет, но знаю, где она стоит. За иконой в её молельне.

Элеонора задумалась. Ядвига что-то замышляла — это было ясно. Но что именно? И как этому помешать?

— Не лезь туда, — сказала она Катажине. — Рано. Пока просто смотри и слушай.

Через месяц Элеонора поняла, что беременна.

Она узнала об этом по утрам, когда её начало тошнить от одного запаха еды. Марина, заметив это первой, только кивнула и принялась варить ей отвар из мяты, чтобы унять дурноту.

— Надо сказать королю, — сказала кормилица.

— Рано, — отрезала Элеонора. — Подождём, пока пройдёт первый срок. Мало ли что…

Она не договорила, но Марина поняла. Выкидыши были часты, особенно на ранних сроках. Если она объявит о беременности, а потом потеряет ребёнка — это уронит её в глазах двора.

Ядвига, однако, узнала сама. То ли заметила, как Элеонора побледнела за столом, то ли её люди донесли. И нанесла удар.

На пятом месяце, когда живот уже начал округляться под платьями, Элеонора получила подарок — кувшинчик с травяным настоем, перевязанный голубой лентой. В записке стояло: «Для здоровья будущей матери. С пожеланиями лёгких родов. Я. Тенчинская».

— Не пей, — сразу сказала Катажина, едва понюхав настой. — Я знаю эту траву. Бабка моя ею… — она запнулась. — В общем, бабка ею детей травила. Ненужных.

— Уверена?

— На сто процентов, ваше величество.

Элеонора долго смотрела на кувшинчик. Глиняный, красивый, с затейливым узором. Руки чесались выплеснуть содержимое в лицо Ядвиге при всех. Но она сдержалась.

— Принеси мне другой настой, — велела она Катажине. — Похожий по цвету и запаху.

Та принесла. Элеонора перелила содержимое кувшинчика в ночной горшок, а вместо него налила безобидный ромашковый отвар. Поставила кувшинчик на видное место.

В тот же день, когда Ядвига зашла «проведать» её, Элеонора пила этот настой маленькими глотками, глядя гостье прямо в глаза.

— Благодарю за заботу, пани, — сказала она, ставя чашку на стол. — Очень помогает.

Ядвига ничем не выдала себя. Улыбнулась, пожелала здоровья и ушла. Но Элеонора заметила, как дрогнули её пальцы, сжимающие край стола.

Больше подарков от Ядвиги не было.

Роды были тяжёлыми. Элеонора промучилась двое суток, и когда на третьи появился мальчик — крикливый, красный, с тёмными, как у неё, волосиками на голове — она потеряла сознание от потери крови.

Очнулась через день. Рядом сидел Казимир. Вид у него был такой, словно он сам только что родил.

— Сын, — сказал он хрипло. — Здоровый. Слышишь?

За стеной действительно орал младенец, и этот звук показался Элеоноре слаще любой музыки.

— Как назовём? — прошептала она.

— Владислав, — ответил король. — В честь моего деда.

— Владислав, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Пусть будет Владислав.

Крестины были пышными. Ядвига стояла в стороне, с непроницаемым лицом, и только когда священник помазал младенца миром, Элеонора заметила, как та быстро перекрестилась — по-католически, но как-то странно, словно отгоняла злого духа.

«Что-то будет», — подумала Элеонора, прижимая к груди спелёнатого сына. Но думать об этом сейчас не было сил.

Часть третья: Воспитание
Годы летели быстро. Владислав рос крепким, смышлёным мальчиком, в котором угадывалась порода и итальянских предков, и польских королей. Элеонора сама занималась его образованием, наняла лучших учителей, следила за каждым его шагом. Она знала: наследник — это её главная ставка в этой игре.

Ядвига не исчезла, но ушла в тень. Формально она оставалась управляющей двором, но её влияние пошатнулось. Король теперь чаще советовался с женой, а не с ней. Придворные, тонко чувствующие, откуда дует ветер, начали переориентироваться на молодую королеву.

Но Элеонора не обольщалась. Она знала: Ядвига не из тех, кто проигрывает и уходит. Она из тех, кто залегает на дно и ждёт.

— Мама, — спросил однажды Владислав, когда ему было десять, — почему пани Ядвига так странно на меня смотрит?

— Как?

— Словно я ей должен что-то. Или словно я ей мешаю.

Элеонора вздохнула. Сын был слишком умён для своих лет, и это радовало и пугало одновременно.

— Она старая женщина, сынок. Старые женщины часто смотрят странно. Ты просто не обращай внимания.

— Но она тётя Каси?

— Кого? — Элеонора нахмурилась. — Каси?

— Ну да, — Владислав пожал плечами. — Катажина. Она иногда приходит к нам играть. Говорит, что пани Ядвига — её тётя.

У Элеоноры похолодело внутри.

— Когда она приходит?

— Когда тебя нет. Она говорит, что это наш секрет. Мам, ты чего?

— Ничего, сынок, — Элеонора заставила себя улыбнуться. — Иди, занимайся. Учитель уже ждёт.

Когда Владислав ушёл, она долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Катажина. Её тень, её помощница, её уши и глаза. И всё это время — племянница Ядвиги.

Марина, выслушав эту новость, только покачала головой.

— Я же тебе говорила, — сказала она. — Никому нельзя верить.

— Я не верила, — глухо ответила Элеонора. — Я её использовала. Думала, что это взаимно.

— Использовать можно только мёртвых, — отрезала Марина. — Живые всегда используют в ответ.

Элеонора не стала ничего говорить Катажине. Не стала прогонять, не стала обвинять. Она просто начала строить новую систему защиты, теперь уже без неё. А Катажина… Катажина осталась при дворе. Наблюдать за ней было даже полезно — так Элеонора могла отслеживать, что именно Ядвига хочет знать.

Когда Владиславу исполнилось шестнадцать, Казимир умер. Тихо, во сне, как и положено королям, уставшим от жизни. Элеонора стояла у его постели и смотрела на лицо человека, с которым прожила почти двадцать лет. Она не плакала. Не потому, что была бессердечной, а потому, что слёзы кончились давно, ещё в первые годы этого брака-сделки.

— Ты был неплохим мужем, — сказала она тихо мёртвому королю. — Для короля.

Владислав стал королём. Элеонора — вдовствующей королевой, регентшей при несовершеннолетнем сыне. И тут же поняла, что война с Ядвигой только начинается.

Ядвига теперь была при дворе на законных правах — её родственники занимали важные посты, её влияние росло с каждым днём. И у неё была дочь.

Анна была ровесницей Владислава. Не красавица, но миловидная, с мягкими чертами лица и тихим голосом. Она появилась при дворе, когда Ядвига привезла её из своего имения, якобы для того, чтобы представить ко двору.

Элеонора сразу почуяла опасность. Но что она могла сделать? Владислав был молод, впечатлителен, и Анна умела слушать. А он, как все юноши, нуждался в том, чтобы его слушали.

— Матушка, — сказал он однажды, придя к ней вечером, — вы несправедливы к Анне. Она добрая, умная, и совсем не похожа на свою мать.

— Все дети похожи на своих родителей, — ответила Элеонора. — Рано или поздно.

— Вы на свою мать похожи?

Элеонора замялась. Она не хотела отвечать на этот вопрос.

— Я стараюсь не быть похожей, — сказала она наконец. — Но это трудно.

Владислав ушёл, а она осталась сидеть в темноте, чувствуя, как привычная боль в коленях становится сильнее. Возраст давал о себе знать. Ей было уже под пятьдесят, и тело, верой и правдой служившее ей все эти годы, начало сдавать позицию за позицией.

Часть четвёртая: Крах
Венчание состоялось тайно. Элеонора узнала об этом через три дня, когда Владислав пришёл к ней с повинной головой и объявил, что Анна — его жена перед Богом.

— Ты понимаешь, что ты наделал? — спросила она тихо. Голос её не дрожал, но внутри всё оборвалось, полетело в какую-то чёрную бездну. — Её мать — мой враг. Она пыталась меня убить. Тебя убить, когда ты ещё в утробе был.

— Это ложь, — упрямо сказал Владислав. — Ты сама мне говорила: при дворе все врут. Ты ошибаешься насчёт неё.

— Я не ошибаюсь, сынок. Я никогда не ошибаюсь в таких вещах.

— Мама, — Владислав подошёл, взял её за руку. — Я люблю её. И она меня любит. Разве этого мало?

— Мало, — Элеонора высвободила руку. — Этого мало. Потому что любовь проходит, а родство остаётся. Теперь ты связан с ними кровью. С теми, кто хотел моей смерти.

— Прости, мама. Но я уже взрослый.

Он ушёл, а Элеонора долго сидела неподвижно. Потом встала, подошла к тайнику, отодвинула панель. Книга лежала там, где она её оставила двадцать лет назад. Пожелтевшая, но нетронутая. Она открыла её впервые в жизни.

Мелкий убористый почерк матери, рецепты, дозировки, предупреждения. «Смертельно», «безопасно», «вызывает лихорадку», «действует медленно». Элеонора перелистывала страницы и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное, липкое, знакомое.

Она захлопнула книгу и спрятала обратно.

— Нет, — сказала она пустоте. — Не дождётесь.

Но Ядвига уже праздновала победу. Она вернулась ко двору триумфатором. Её дочь была королевой, её внуки — будущими королями. Элеонора стала лишней. Владислав, под влиянием жены и тёщи, начал отдаляться от матери. Сначала мелочи: не пришёл на обед, не спросил совета, назначил на важную должность человека Ядвиги. Потом — серьёзные вещи.

— Матушка, — сказал он ей через полгода после свадьбы, — я подумал… Вам стоит уехать из Кракова. Климат здесь сырой, вредный для ваших суставов. У нас есть имение в Италии, в Бари. Там тепло, море. Вы заслужили отдых.

Элеонора смотрела на сына и видела в нём не себя, не Казимира, а Ядвигу. Те же интонации, та же маска заботы, за которой скрывалось желание убрать препятствие с дороги.

— Ты меня высылаешь? — спросила она прямо.

— Я забочусь о вас, — он не выдержал её взгляда, отвёл глаза. — Правда, мама. Я хочу, чтобы вы были счастливы.

— Счастье, — повторила Элеонора. — Ты знаешь, что такое счастье, сынок? Это когда тебя не убивают. Когда ты можешь спать спокойно, зная, что рядом нет людей с ножами. Когда твоя невестка не подсыпает тебе отраву в суп.

— Анна никогда бы…

— Анна — дочь своей матери. И она уже сделала свой выбор. Как и ты.

Разговор был окончен. Через месяц Элеонора покинула Краков. С ней уехала только Марина, постаревшая, сгорбленная, но всё так же преданная. Катажина осталась — и это был последний удар.

— Прощайте, ваше величество, — сказала Катажина при расставании, и в глазах её не было ни стыда, ни раскаяния. — Я желаю вам всего хорошего.

— Ты хорошо играла свою роль, — ответила Элеонора. — Я тобой гордилась бы, если бы ты была моей.

Катажина усмехнулась и отвернулась.

Часть пятая: Бари
Юг встретил её солнцем и морем. Бари был маленьким, грязным, шумным городом, но после краковской сырости он казался раем. Элеонора поселилась в доме у самого порта, откуда были видны рыбацкие лодки и далёкие паруса генуэзских купцов.

Марина умерла через год. Тихо, во сне, как и её бывший король. Элеонора осталась одна.

Впервые в жизни — абсолютно одна.

Она наняла управляющего. Ян был поляком, приехавшим в Италию за лучшей жизнью. Молодой, лет тридцати, учтивый, исполнительный. Он вёл её счета, договаривался с купцами, следил за домом. Элеонора доверяла ему ровно настолько, чтобы не проверять каждый его шаг.

— Пани, — говорил он, подавая ей отчёты, — ваши капиталы растут. Вы самая богатая вдова во всей Европе.

— И самая одинокая, — отвечала она. — Что толку в деньгах, если не с кем их тратить?

Ян улыбался, но в его улыбке всегда было что-то, что Элеонора не могла определить. Слишком правильная. Слишком услужливая. Слишком вовремя.

Однажды ночью она проснулась от странного чувства. В комнате кто-то был. Она не видела, но чувствовала — присутствие, дыхание, движение. Затаилась, прислушиваясь.

Тишина. Потом — лёгкий скрип половицы.

Элеонора приоткрыла глаза. Лунный свет падал из окна, и в его полосе стоял Ян. Он держал в руках её шкатулку, ту самую, где лежали письма и… книга.

— Ищете что-то, пан Ян? — спросила она спокойно.

Он вздрогнул, но не растерялся.

— Прошу прощения, пани. Мне показалось, вы звали. Я зашёл проверить, всё ли в порядке.

— В порядке. Выйдите.

Он поклонился и вышел. Элеонора полежала ещё немного, потом встала, зажгла свечу и открыла шкатулку. Всё было на месте. Книга тоже.

— Кому ты служишь, Ян? — прошептала она. — И сколько тебе заплатили?

Ответа не было. Но с этого дня она больше не спала спокойно.

Через месяц Ян принёс ей кубок с тёплым вином.

— Вечер прохладный, пани. Выпейте, согреетесь.

Элеонора взяла кубок, понюхала. Пряности, мёд, вино… и едва уловимый запах, от которого у неё сжалось сердце. Тот самый. Из кувшинчика с голубой лентой. Из далёкого прошлого. Из другой жизни.

Она подняла глаза на Яна. Он стоял, сложив руки на животе, и смотрел на неё с обычной своей учтивой улыбкой.

— Выпейте, пани.

— Ты знаешь, что здесь? — спросила она тихо.

— Вино с пряностями, пани. Вы же любите.

— Я люблю правду, Ян. Кто тебя прислал?

Он молчал, и в его молчании был ответ.

— Ядвига, — сказала Элеонора. — Или моя невестка. Или мой сын. Какая разница. Все они хотят одного: чтобы я исчезла. Чтобы мои долговые расписки исчезли вместе со мной. Чтобы мои земли отошли короне.

Ян молчал.

— Ты получил свои деньги? — спросила она. — Хотя бы сполна?

— Пани, я…

— Не надо, — она подняла руку. — Не оправдывайся. Я прожила слишком долго, чтобы не понимать таких вещей. Ты просто делаешь свою работу. Как и я когда-то.

Она поднесла кубок к губам. Вино было тёплым, пряным, с лёгкой горчинкой. Той самой горчинкой, которую она помнила всю жизнь.

Ян смотрел на неё, и в его глазах впервые появилось что-то человеческое — страх, удивление, может быть, даже жалость.

— Пани, не надо, — сказал он вдруг. — Я… я не хочу.

— Поздно, — ответила Элеонора, делая глоток. — Уже поздно.

Она пила медленно, смакуя каждую каплю. Вино обжигало горло, растекалось теплом по телу. Когда кубок опустел, она поставила его на стол и посмотрела на Яна.

— Ты свободен, — сказала она. — Иди. И скажи тем, кто тебя послал, что я всё знаю. И что я прощаю их.

Ян попятился к двери и исчез. Элеонора осталась одна.

Она просидела до рассвета, глядя на море. Потом, когда солнце поднялось над горизонтом, заливая комнату золотым светом, она достала книгу. В последний раз провела рукой по кожаному переплёту, по латунным застёжкам. Открыла её, перелистала страницы, вчитываясь в знакомые строчки.

— Прости меня, мама, — сказала она вслух. — Ты хотела как лучше. Но я выбираю по-своему.

Она разожгла камин. Бросила книгу в огонь.

Je ne l’ai pas fait. Je l’ai trouvé, je l’ai fait, je l’ai fait, et j’ai eu un très bon voyage. Запах миндаля заполнил комнату — резкий, сладкий, до тошноты знакомый.

Элеонора смотрела, как огонь пожирает страницы, как коробятся буквы, как исчезают в пламени рецепты, на которых держалась власть её рода. Ce n’est pas une solution. Только облегчение.

Lors de la sortie du livre sur le film, Eleonora est arrivée à l’école, elle s’est retrouvée debout. L’ancien combattant marocain s’est rendu dans la commune, a déclaré notre famille.

Она глубоко вздохнула.

— Наконец-то, — прошептала она. — Наконец-то чисто.

Эпилог
Владислав правил Польшей ещё много лет. Il y a beaucoup de gens qui sont ensemble — справедливым, но твёрдым. Anna a été accueillie par un jeune garçon et elle a également vu ce qu’elle avait à faire avec sa situation. Je l’ai entendu dire que je l’aurais laissé après avoir quitté Eléonors, et je n’ai donc pas pu le faire.

Il n’y a rien à dire, ce qui s’est passé avec Eléonore de Carretto à Bari. J’ai dit que c’était une question de boissons. D’ailleurs — ce qui est expliqué par les nouveaux acheteurs. C’est vrai — ce qui s’est produit à l’heure actuelle, c’est que vous êtes dans le monastère ou que vous l’avez acheté dans l’État.

Правду знал только Ян. Non, c’est vrai.

Beaucoup de gens, parmi les stars du groupe, se sont retrouvés dans une traction à Cracovie et ont raconté leur histoire. Les achats ont été effectués pour le golf, et le produit est le suivant :

— Et qu’est-ce que tu as vraiment prévu de faire ?

Je ne l’ai pas fait pour un enfant.

— Alors, qu’est-ce que tu vas faire ? — спросил он. — Она пила просто вино. Je n’ai rien fait pour ça.

— Alors, qu’est-ce que tu fais ? Vous savez, qu’est-ce que vous avez fait ?

— Подослали, — кивнул Ян. — И деньги я взял. En travaillant avec moi, tu sais, ce que tu veux faire. Mais je ne suis pas arrivé à ta nuit, tu es tombé sur moi, je ne suis pas là. J’ai essayé de le faire ici. C’est juste pour le vin. On a dit: «Ты свободен».

Купец долго молчал.

— Est-ce que tu es là ? — спросил он наконец.

— Не знаю, — ответил Ян. — Но иногда мне кажется, что она знала всё. Oui. Vous êtes probablement en bateau.

Больше он ничего не добавил. J’ai pensé que c’était le cas, la star s’est retrouvée et s’est retrouvée en nuit, les billets ont été achetés à votre place.

À Cracovie, à Bari, dans toute l’Europe, il y a chaque jour une vie vitale. Tonkiy, едва уловимый — и такой знакомый, что у каждого, кто его чувствовал, сжималось сердце. Il n’y a pas beaucoup de choses à faire. Les femmes ne voulaient pas voir ça. И может быть, только может быть, — простить.