Часть 2

Дорога до старого пансионата заняла больше часа. Автобус трясся по разбитой дороге мимо унылых промышленных зон и серых пятиэтажек, пока наконец не остановился у заброшенного парка, за которым виднелось мрачное двухэтажное здание из красного кирпича, обнесенное высоким забором с коваными воротами.

Марина вышла на остановке, поеживаясь от пронизывающего ветра. Осеннее небо затянуло свинцовыми тучами, грозящими первыми заморозками. На воротах висела облезлая табличка: «Городской пансионат паллиативной помощи и ухода № 4».

Сердечко колотилось где-то в горле. Марина толкнула тяжелую калитку — она оказалась не заперта. На территории было тихо, лишь шуршали опавшие листья под ногами да изредка завывал ветер в ветках старых тополей.

Она поднялась на крыльцо, потянула на себя массивную деревянную дверь и оказалась в полутемном холле, пахнущем хлоркой, лекарствами и старостью. За деревянной стойкой администратора сидел пожилой охранник в серой форме, увлеченно разгадывающий кроссворд при свете тусклой настольной лампы.

— Здравствуйте, — как можно увереннее произнесла Марина, подходя ближе. — Мне нужно увидеть Светлану Анатольевну Морозову. Она… она здесь работает или навещает кого-то?

Охранник медленно поднял голову, снял очки с толстой оправой и критически оглядел Марину с ног до головы.

— Морозову? А вы ей кто будете? Родственница?

— Я ее подруга, — твердо ответила Марина. — Очень срочное дело. Телефон у нее отключен, дома ее нет, соседи говорят, что она пропадает здесь ночами.

Старик вздохнул, покачал головой и потер переносицу.

— Подруга, говоришь… Ну, ночами она здесь не просто так пропадает. Она тут теперь живет, можно сказать. Вернее, жила. Последние дни.

— Как — живет? — у Марины внутри все оборвалось. — В смысле — живет?

— В прямом. Дядя ее, старик больной, совсем плох был. А потом умер неделю назад. И Светлана эта… она же сиделкой сюда устроилась официально, чтобы за ним ухаживать и хоть какие-то копейки получать на лекарства для него, потому что пенсия у него мизерная была, а лечение космических денег стоило. Денег не хватало катастрофически. Она в долги влезла по самые уши, кредиты набрала, во всех микрозаймах висела.

Марина замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Слова охранника падали на нее тяжелыми камнями.

— Но… почему она мне не сказала? Мы же дружили пятнадцать лет! — вырвалось у Марины, и голос ее дрогнул.

— А кому охотно своими бедами делиться? — горько усмехнулся охранник. — Гордая, наверное. Она же от нас не уходила сутками. И днем пахала в стоматологии своей, и сюда бежала ночами дежурить, утки выносить, капельницы ставить, за больными ухаживать. А когда дядюшка ее покинул этот мир, у нее крыша от горя съехала окончательно. Она же одна у него осталась.

— Погодите… — Марина судорожно сглотнула комок в горле. — А где она сейчас? Вы говорите — «жила последние дни»… Что значит «жила»?

— Так уволили ее неделю назад из больницы-то этой. Вернее, она сама ушла, сил больше не было, да и долги давили. А сегодня ночью… — охранник замялся, отводя глаза в сторону, — сегодня ночью ее увезли отсюда на «скорой». Совсем плоха стала. Истощение сильнейшее, нервный срыв на фоне переутомления. В городскую больницу № 3 отправили, в токсикологию или неврологию, точно не скажу, фельдшер оформлял.

Марина выбежала из пансионата на улицу, словно за спиной начался пожар. В голове стоял гул. Восемьдесят тысяч… Восемьдесят тысяч, которые она дала Светке, — это же капля в море по сравнению с теми долгами, о которых говорил охранник. Света не сбежала с ее деньгами. Света пыталась закрыть хотя бы одну из бесчисленных финансовых брешей, которые угрожали уничтожить ее жизнь. А она, Марина, сидела дома с мужем, пила чай и обвиняла ее в предательстве и мошенничестве. Муж уже собирался писать заявление в полицию, чтобы посадить человека, который просто умирал от усталости и отчаяния.

Чувство липкого, жгучего стыда окатило Марину с головы до ног. Ей хотелось кричать от бессилия и собственной слепоты. Как она могла поверить Вите так быстро? Как могла допустить мысль, что человек, с которым они делили куски хлеба и горести целых пятнадцать лет, способен на банальное воровство?

Схватив телефон, она набрала номер мужа. Гудки шли долго. Наконец Витя ответил недовольным, сонным голосом:

— Марина? Ты где? Время три часа дня, я уже заявление в полиции почти зарегистрировал!

— Витя, отменяй всё! — сквозь слезы крикнула Марина в трубку, стоя посреди осеннего двора больницы. — Слышишь? Отменяй заявление! Никуда не ходи!

— Ты с ума сошла? — в голосе мужа прорезалась паника. — Ты где вообще находишься? Что происходит?

— Я в больнице, Витя. Света не мошенница. Она умирала здесь, пока мы делили наши чертовы деньги на крышу!

Не дожидаясь ответа мужа, Марина сбросила вызов, вызвала такси и помчалась в городскую больницу № 3, молясь только об одном: чтобы успеть сказать подруге три простых слова: «Прости меня».

Часть 3

Такси резко затормозило у обшарпанного корпуса городской больницы № 3. Марина выскочила из машины, даже не дождавшись сдачи, взлетела по обледенелым ступенькам крыльца и толкнула тяжелую дверь приемного покоя.

Запах лекарств здесь был еще резче, чем в пансионате. В узком коридоре пахло кипяченой водой, хлоркой и страхом. Марина подбежала к посту дежурной медсестры, которая сосредоточенно заполняла какие-то амбулаторные карты.

— Здравствуйте! Морозова Светлана Анатольевна! Ее привезли сегодня ночью из пансионата на окраине. В каком она отделении? Пустите к ней, я ее подруга!

Медсестра подняла уставшие глаза под очками с толстыми стеклами, помедлила секунду, оценивая бледное, перекошенное от волнения лицо Марины, и вздохнула:

— Реанимационное отделение, второй этаж, налево до конца коридора. Но к ней сейчас нельзя, пациентка в тяжелом состоянии. На капельницах.

— Мне нужно только посмотреть на нее. Хотя бы издалека. Пожалуйста! — в голосе Марины звучало такое отчаяние, что медсестра смягчилась.

— Ладно, идите. Но тихо. Возле дверей реанимации долго не стойте, врач заругает.

Марина бесшумно поднялась по крутой лестнице, нашла нужную дверь с табличкой «Реанимация» и замерла у прозрачного смотрового окошка, встроенного в пластиковую панель.

В палате было ярко и стерильно. Посреди комнаты стояла функциональная кровать, опутанная паутиной тонких трубок и проводов, уходящих к мониторам жизненных показателей. На подушке легла совсем седая, осунувшаяся женщина с абсолютно прозрачной кожей на лице. Лицо Светланы казалось заострившимся, безжизненным манекеном. Только ритмичное пиликанье приборов показывало, что сердце еще бьется.

Марина прижалась лбом к холодному стеклу, и из ее глаз ручьем хлынули слезы. Внутри нее словно рухнул какой-то внутренний мир. Пятнадцать лет дружбы пронеслись перед глазами: как они смеялись на кухне, как пили чай с малиновым вареньем, как поддерживали друг друга в самые темные времена. А она поверила чужому расчету мужа, испугалась за кусок рубероида на дачной крыше и позволила сомнениям отравить их связь.

— Марина?

Она вздрогнула и обернулась. По коридору быстрыми шагами шел Витя. Он выглядел растерянным, в расстегнутой куртке, без шапки. Увидев лицо жены, он остановился в нескольких шагах.

— Ты здесь… Слава богу. Я еле нашел тебя по навигатору. Что тут происходит, Марин? Что за бред ты мне наговорила по телефону?

Марина медленно отошла от смотрового окна, посмотрела на мужа долгим, тяжелым взглядом, в котором не осталось ни страха, ни покорности.

— Посмотри в окно, Витя, — тихо сказала она, кивнув на дверь реанимации. — Посмотри на человека, которого ты хотел посадить в тюрьму за то, что она посмела занять у нас восемьдесят тысяч рублей.

Витя неуверенно шагнул вперед, заглянул в окошко палаты. На мониторах мерцали зеленые цифры пульса. Муж нахмурился, в его глазах промелькнуло замешательство, но прежняя спесь еще не до конца испарилась.

— Ну… тяжело человеку, понимаю. Но зачем же было пропадать? Зачем удалять контакты, врать, прятаться? Мы же могли помочь по-человечески, если бы знали…

— Мы бы не помогли, Витя, — горько перебила его Марина. — Мы бы начали считать свои деньги и читать мораль. Точно так же, как ты читал мне вчера. У нее умер единственный дядя. У нее были огромные долги по микрозаймам, потому что государственная медицина не покрывала его лечение. Она работала на трех работах, валилась с ног, умирала от истощения, чтобы закрыть счета. А мы сидели в нашей уютной квартире и переживали за дачную крышу.

Витя замолчал. Он опустил глаза, теребя в руках ключи от машины. Ему явно было нечего возразить. В тишине больничного коридора монотонно гудел аппарат искусственной вентиляции легких.

— Заявление в полицию отменил? — строго спросила Марина.

Муж виновато кивнул.

— Отменил. Еще по дороге сюда.

Прошло три томительных дня. Врачи не давали точных прогнозов, но организм Светланы, молодой и сильный несмотря на истощение, постепенно начал справляться с кризисом. На четвёртые сутки ее перевели в обычную палату общей терапии, а еще через день Марина уже сидела у ее кровати, держа сухую, холодную руку подруги в своих ладонях.

Света открыла глаза, слабо улыбнулась бледными, иссохшими губами и попыталась что-то сказать.

— Лежи, молчи, не разговаривай, — сквозь слезы улыбнулась Марина, прижимая ее руку к лицу. — Всё хорошо. Ты в безопасности.

— Я… я должна тебе деньги… — прошептала Света едва слышно, по ее щеке скатилась одинокая слеза. — Я всё верну, Марин. Честное слово, я найду работу, продам дачное наследство… Я не хотела тебя подводить…

— Забудь про эти деньги, Света, слышишь? — твердо прервала ее Марина, чувствуя, как с души падает последний тяжелый камень. — Никаких долгов больше нет. Мы всё простили. Главное — живи.

Света закрыла глаза, и на ее лице впервые за много месяцев появилась умиротворенная, спокойная улыбка.

А вечером того же дня, когда Марина вернулась домой, на кухне пахло свежесваренным кофе. Витя молча пододвинул ей чашку, сел напротив и тихо произвел перерасчет семейного бюджета, вычеркнув из списка расходов все претензии к прошлому. Жизнь продолжалась, но теперь они оба знали истинную цену деньгам, дружбе и человеческому преданному сердцу.