Partie 1

Николай Петрович никак не ожидал, что за спасение чужой девушки из лап мажоров его наградят не медалью, а годом в колонии.

А всё потому, что один из отморозков оказался сышком влиятельного папаши, способного переписать Уголовный кодекс ради мести.

В камере его сразу встретил Виктор Белов — двухметровая гора мышц с наколками и полным отсутствием совести.

— Где уселся, старый? А ну подъем! — рявкнул амбал, с порога затевая жесткую психологическую ломку.

Николай Петрович лишь молча сжал зубы, еще не зная, какой адский сюрприз приготовила для него эта неделя.

И вот в день бани кто-то сзади мощно толкает его на скользкий кафель, а над ухом раздается зловещий шепот: «Ну что, дед… давай поговорим по душам…»

Partie 2

Эта неделя в бараке превратилась для семидесятилетнего Николая Петровича в настоящий изощренный фарс, срежиссированный местными авторитетами. Белов и его прихвостни изощрялись в цинизме, превратив жизнь старика в бесконечный сериал унижений.

Каждое утро начиналось с истеричного ора: «Дед, а ну подметай чище, тут тебе не богадельня!». В столовой у него отбирали лучшую еду под гомерический хохот всей камеры.

Однажды Белов демонстративно вылил на седую голову старика тарелку остывшей баланды, ехидно комментируя: «Удобряйся, дед, быстрее до земли дорастешь!». Надсмотрщики в коридорах делали вид, что слепы, лишь лениво поигрывая дубинками.

Николай Петрович молчал. Он не ронял слез, лишь стирал с лица грязь дрожащими пальцами и думал об Анне. Ради внучки он был готов проглотить даже эту тюремную мерзость.

Ночью, когда барак погружался в тяжелый храп и скрип железных нар, старик неожиданно поднимался с матраса. Бешущееся ЧП местного масштаба — Белов — спал крепким, сытым сном человека, которому всё дозволено.

Николай Петрович тихонько подходил к кровати главного громилы зоны. Никто не смел нарушать покой Белова, но старик опускался на колени прямо у его изголовья.

Он не угрожал и не плакал. Он шептал амбалу на ухо какие-то странные, монотонные фразы, от которых у любого бы кровь застыла в жилах.

Уже на четвёртый день такой ночной терапии брутальный Белов начал странно бледнеть и вздрагивать при каждом шорохе. Его наглая ухмылка куда-то исчезла, уступив место паническому животному ужасу в глазах.

А на седьмое утро произошло то, от чего у всего отряда челюсти отпали до самого пола. Когда один из дерзких блатных попытался толкнуть старика в коридоре, Белов лично подлетел сзади и со звериным рыком врезал обидчику прямо в челюсть.

— Еще раз пальцем его тронешь — закопаю лично! — прорычал амбал, трясясь мелкой дрожью, и бережно подал Николаю Петровичу оброненную кружку.

С тех пор в зоне воцарилась гробовая тишина: к старику не смел приближаться ни один уголовник. Надсмотрщики перешептывались за углами, охеревая от смены власти, а сам Белов по ночам старался вообще не дышать, когда старик наклонялся над ним с очередной порцией своих ласковых ночных «бесед».

Николай Петрович поправил воротник спецовки и неспешно направился к дверям карцера, где его уже ждал испуганный начальник колонии с пачкой секретных документов на подпись.