Часть 2

Зоя сразу же принялась распаковывать зайца, приговаривая басом, что такого зверя Тимоша испугается до седых волос, но Римма её тут же оборвала, сказав, что ребёнок должен с детства привыкать к нормальным игрушкам, а не к пылесборникам. Все заулыбались, Костя кашлянул в кулак, а Даша сделала вид, что разглядывает узор на скатерти. Я молча взяла вилку и аккуратно пододвинула к себе тарелку.

– Попробуйте салат, – громко произнесла Римма, обращаясь ко всем, но глядя исключительно на меня. – Зоя, передай Ане, пусть ест. А то сидит с таким лицом, будто её на каторгу сослали. Невестка называется.

Глеб тяжело вздохнул и принялся нарезать колбасу. Он делал это слишком сосредоточенно, будто от толщины ломтиков зависела судьба мира. Я молча положила себе ложку салата. Обычный оливье, только картошка сварена с избытком, а майонеза Римма пожалела, из-за чего салат выглядел сухим. Я знала этот вкус наизусть: она всегда так делала, экономя каждый грамм продуктов, купленных по акции в соседнем супермаркете.

Время тянулось медленно, как тягучая смола. Тимоша начал капризничать, потому что его привычный режим сна был безнадежно испорчен. Вместо того чтобы уложить внука в тишине, Римма таскала его по всей квартире на руках, показывая Зое ковёр на стене и старые фарфоровые статуэтки в серванте.

– Неси его сюда, я укачаю, – тихо сказала я, когда Тимоша в очередной раз всхлипнул и прижался мокрым лицом к плечу свекрови.

– Сама справится, не маленькая, – бросила Римма через плечо. – Ты лучше иди помоги на кухню, чайник поставь. И не забудь про блюдца, они на верхней полке за сахарницей. Посуду перемыть не мешало бы, пока гости сидят.

Я встала. Внутри меня уже давно всё замерло, превратившись в ту самую марципановую массу, из которой я ночью лепила цветы. На кухне пахло борщом и старыми тряпками. Я зажгла конфорку, поставила чайник и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле микроволновки. Бледное лицо, уставшие глаза с синевашими тенями от недосыпа. Четыре года изо дня в день одно и то же. «Не так держишь», «не то готовишь», «не умеешь воспитывать». Глеб молчал всё это время, потому что считал дипломатией то, что на самом деле было обыкновенной трусостью. Он боялся матери с самого детства и эту паническую боязнь перенёс в нашу семью.

Из комнаты донесся голос Риммы:

– Костя, неси торт! Пусть ребёнок задует свою первую свечу, пока не уснул окончательно.

Я выключила газ. Достала с верхней полки те самые блюдца – двенадцать штук, тяжёлых, советских, с потёртой позолотой. Взяла поднос и вышла.

Костя уже водрузил коробку на середину стола. Крышка была открыта. Римма стояла рядом, склонившись над тортом, и её лицо постепенно менялось в лице. Удовольствие от праздника уступало место странному, злому недоумению.

– Это что? – тихо спросила она, не поднимая глаз.

Все замолчали. Зоя замерла с конфетой в руке. Даша испуганно переглянулась с Костей. Глеб встал из-за стола, чувствуя неладное.

Я подошла ближе. На вершине моего идеального, выверенного до миллиметра торта красовалось нечто странное. Один из хрупких марципановых ландышей был сдвинут со своего места, а вместо него в белый сливочный крем кто-то воткнул кусок обычной докторской колбасы, отрезанный наспех, толстый и неровный. Рядом с ним валялся надкусанный солёный огурец.

– Кто это сделал? – Римма повысила голос, и в комнате стало физически душно. – Это что за издевательство над праздничным столом? Аня! Ты зачем испортила торт? Специально? Чтобы меня опозорить перед людьми?

– Я ничего не делала, – ответила я спокойно. Голос прозвучал неожиданно твердо, без единой дрожи.

– Не делала она! – закричала свекровь, багровея лицом. Она ткнула пальцем в сторону торта, будто перед ней лежало вещественное доказательство страшного преступления. – Четыре года терплю твои амбиции! Приходишь в мой дом с кислыми щями, ходишь как королева, а теперь решила испортить внуку первый день рождения! Зоя, ты видишь? Специально изуродовала работу, чтобы показать, какая она у нас гордая кондитерша!

Зоя поджала губы и покачала головой, осуждающе глядя на меня. Глеб шагнул вперед, пытаясь закрыть меня плечом от матери:

– Мам, успокойся, ну перестань, может, случайно…

– Что случайно?! – взвизгнула Римма. – Колбасу случайно на торт положили?! Огурец тоже сам запрыгнул?! Она завидует! Она с самого начала меня ненавидела!

В этот момент Тимоша в новой блестящей шапке на руках у Кости громко и заливисто засмеялся. Он потянулся маленькой ручкой к злосчастному куску колбасы, потому что дети любят всё яркое и странное, и легко смахнул его на пол.

Наступила тишина. Тяжёлая, звенящая. Римма задохнулась от возмущения и открыла рот, чтобы выдать новую порцию обвинений, но я уже не слушала.

Часть 3

Я медленно подошла к столу, взяла коробку с тортом, закрыла крышку и аккуратно перевязала её лентой, которую захватила из дома про запас.

– Ты куда это собралась? – рявкнула Римма, заметив моё движение. – Праздник еще не кончился! Сядь на место!

– Праздник окончен, Римма Петровна, – сказала я громко и чётко, так, что в комнате замерли даже мухи. – Тимоше нужен нормальный сон, а мне – тишина.

Я повернулась к мужу. Глеб стоял бледно-серый, переминаясь с ноги на ногу, словно школьник перед директором.

– Глеб, собирай вещи сына, – приказала я ему голосом, в котором не осталось ни капли прежней мягкости. – Мы уезжаем. Сейчас. Без обсуждений.

– Аня, ну погоди, ну что ты заводишься из-за ерунды… – забормотал он, опуская глаза в пол. – Мама просто погорячилась, ну подумаешь, нервы…

– Глеб.

Это было единственное слово, но в нём звучало всё то, что я копила четыре года: бессонные ночи у плиты, унизительные замечания за каждым обедом, его трусливое молчание и моё одиночество в браке. Он сглотнул слюну, посмотрел на разъярённую мать, которая уже набирала в грудь воздуха для нового крика, и вдруг резко развернулся.

– Мам, хватит, – тихо, но отчётливо сказал Глеб. Впервые за четыре года он произнёс это не извиняющимся, а нормальным мужским тоном. – Мы уходим.

– Ах ты предатель! – закричала Римма, хватаясь за сердце и прислоняясь спиной к шкафу со статуэтками. – И в кого ты уродился такой бесхребетный?! Жена тебе глаза застилала, а ты мать родную бросаешь из-за куска теста! Зоя, ты посмотри на них!

Зоя испуганно махала руками, пытаясь усадить Римму на стул и подсунуть ей стакан с водой, но свекровь отмахивалась, продолжая сыпать проклятиями в мой адрес.

Я уже стояла в прихожей. Надела кроссовки, взяла свою сумку. Достала из неё ту самую серую вязаную шапку с медвежьими ушками и уверенно надела её на Тимошу, сняв с его головы дурацкую блестящую синтетику с надписью «Любимый внук». Золотые блёстки осыпались на пол, как ненужная шелуха. Тимоша сразу заулыбался, чувствуя привычную мягкую шерсть.

Глеб вышел из комнаты, неся на руках ребёнка и прижимая к боку нашу сумку. Лицо у него было осунувшимся, но плечи впервые за долгое время не были приподняты.

– Такси уже у подъезда, – сказала я, убирая телефон в карман.

Мы вышли на лестничную площадку как раз в тот момент, когда за нашими спинами с грохотом захлопнулась тяжёлая дверь квартиры Риммы Петровны. Из-за двери ещё доносились глухие крики Зои и звон разбитого стакана, но нам было уже всё равно.

Воздух на улице был прохладным и чистым. Пахло ранней весной, прелой листвой и далёким дождём. Тимоша уютно посапывал в своей медвежьей шапке, прижавшись к отцу. Мы сели на заднее сидение жёлтой машины, и Глеб тихо назвал водителю адрес нашего съёмного, но такого родного и спокойного дома. Я открыла коробку на коленях, заглянула внутрь: один ландыш был слегка задет, но остальные одиннадцать стояли ровно, целые и прекрасные в своей хрупкой тишине. Я улыбнулась, закрыла крышку и положила голову на плечо мужа. Мы ехали домой.