Пять расписок, одна любовь: как Димка своё счастье нашёл

Une version améliorée du récit,
Première partie : Le matin chez les Gromov. La
cabane des Gromov était en ébullition depuis le petit matin, comparable seulement aux inondations printanières de l’avant-dernière année, lorsque Zalesye avait failli être emportée par la fonte des neiges. Matryona Stepanovna, une femme au caractère sévère mais décontracté, avait passé la moitié de la journée à bricoler sa machine à laver Oka qui, en signe de protestation silencieuse, avait décidé de se mettre en grève et d’inonder la moitié du couloir.

« Dim, où est ton pantalon ? Celui avec le patch au genou ? » cria-t-elle dans la pièce en essorant un chiffon au-dessus du lavabo.

« Quoi ? » fit une voix nonchalante derrière la cloison, où Dimka était allongé sur le lit, les pieds posés sur la tête de lit, en train de feuilleter un vieux magazine intitulé « Au volant ».

— Ouvriers, qu’ils aillent au diable, à gauche ! Où les avez-vous mis ?

— Ah, celles-là ! Je les ai mises à sécher sur le feu hier soir. Tu comptes les laver ? C’est quelle fête ?

« J’y ai pensé, mais je n’y arrive pas », dit Matryona en s’essuyant les mains sur son tablier avant de les poser sur ses hanches. « Et je ne trouve pas la veste de Kuzka. Je la cherche depuis deux heures. »

Il se rendit donc le matin à l’épicerie du village pour acheter du sel.

« Tu mens ! Il est parti avec son vieux blouson en laine. J’ai tout jeté en vrac, mais ce blouson a disparu. Réfléchissez-y un peu, les gars », dit-elle en regardant les icônes dans le coin rouge, comme pour chercher leur soutien. « Vous allez éparpiller vos affaires partout, et je vais devoir subir les conséquences de mes actes. »

« Maman, ne t’énerve pas ! » Yegor Kuzmitch, le mari de Matriona, entra dans la pièce. Il était petit mais costaud, avec des mains habituées à manier la hache et le marteau. « Si tu n’en trouves pas aujourd’hui, tu pourras faire la lessive demain. Tu es sûre que le plafond va s’effondrer ? »

Les Gromov vivaient, comme on dit au village, « bien ». Pas riches, mais convenablement. Leur fille aînée, Ninka, travaillait depuis cinq ans comme agronome, après avoir été employée au chef-lieu du district, et ils gardaient leur petite-fille Katerina le week-end. Kuzka – alias Dimka, Dmitry Yegorovich – terminait sa seconde. Quelle coïncidence ! Ses deux parents étaient grands comme des hommes, mais leur fils avait grandi à vue d’œil. À la fin de l’année scolaire, il dépassait déjà son père d’une bonne tête, ses épaules étaient larges et son visage pur et beau. Yegor et Matryona ne s’étaient même pas rendu compte de la transformation de leur adolescent maladroit en un beau jeune homme.

« Alors, tu l’as trouvé ? » grogna Yegor en s’asseyant à la table où les pommes de terre en robe des champs fumaient déjà.

« Je l’ai trouvé, bande de salauds ! » grommela Matryona en sortant de la poche intérieure de sa veste une pile de papiers froissés et de monnaie. « Foutez-moi ça n’importe où, et moi, je file au théâtre ! » Elle commença à déplier machinalement les papiers, vérifiant qu’il ne restait pas de monnaie.

Il y a eu un incident dans leur famille : la grand-mère de Matriona, autrefois, juste avant la réforme, avait lavé trois roubles dans une auge. Depuis, c’est une règle chez les Gromov : retourner ses poches avant de les laver.

« Kuzka-a-a ! » s’écria soudain une voix de fille claire sous la fenêtre. « Kuzka, sors une minute ! »

Silence. Un moineau sur le rebord de la fenêtre a voleté puis s’est envolé.

« Eh bien, regarde, Matryon, la clientèle revient », gloussa Yegor en croquant dans un oignon.

Matriona s’approcha de la fenêtre et tira les rideaux. Derrière la clôture, se balançant d’un pied sur l’autre, se tenait Svetka, la fille de la factrice du village, Zinaïda Koryagina.

« Dimka n’est pas là ! » cria Matryona en entrouvrant la porte.

— А когда будет? — Светка приложила ладошку козырьком ко лбу, пытаясь разглядеть что-то в глубине избы.

— Вечером, поди. А чё хотела-то?

— Да так… — девчонка вспыхнула и, развернувшись, побежала по тропинке, только пятки засверкали.

— Зачастили, однако, голубки к нашему соловью, — покачал головой Егор. — Как на мёд слетаются.

— Рано ему ещё, — отрезала Матрёна, но в голосе её послышалась тревога. — Пущай сперва аттестат получит. А там… армия. — Она вздохнула, и сердце её неприятно ёкнуло.

Она снова запустила руку в карман куртки. Пальцы нащупали плотно скрученные трубочки бумаги. «Ишь ты, макулатуры-то насобирал», — подумала она и уже хотела бросить всё в топку печи-голландки, как вдруг краем глаза зацепилась за строчку, написанную шариковой ручкой.

Она развернула один листок, потом второй. Брови её поползли вверх. Почерк был явно не Димкин — витиеватый, с круглыми буквами, явно женский. Она поднесла бумагу к глазам, хотя очки были на комоде, и прочла вслух, шевеля губами:

— «Расписка. Если я, Сидорова Валентина, забеременею от Громова Дмитрия, то претензий к нему и его семье иметь не буду и ничего требовать не стану. Подпись».

— Это чё за грамота такая? — прошептала Матрёна. Сердце её, только что ёкнувшее от мыслей об армии, теперь забилось где-то в горле.

Она лихорадочно развернула остальные. Четыре бумажки. Четыре расписки. Разные имена: Леонченко Лена (дочка ветеринара), Иванова Марина, Корягина Света… Все клялись, что не будут предъявлять прав на отцовство, если что.

— Его-ор! — позвала Матрёна голосом, каким обычно звала, если корова в огороде или скирда загорелась. — Его-ор, иди сюда скорее!

Егор, успевший задремать после обеда, влетел в кухню, на ходу натягивая штаны:

— Чё стряслось? Пожар?

— Да какой пожар! — Матрёна трясла перед его носом бумажками. — Ты глянь! Глянь, что твой выкормыш в кармане таскает!

Егор прочитал, крякнул, перечитал снова. Лицо его из смуглого стало багровым.

— Это что ж получается? — загудел он, сжимая кулаки. — Это он… того? Со всеми сразу?

— А я чего говорю? — Матрёна всплеснула руками и села на табуретку, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Пять штук! Пять! Это ж целый гарем! Где мы сына проглядели? Когда он таким жеребцом-производителем стать успел?

— А может, это не он? — Егор зачем-то понюхал бумажки. — Может, он их просто… ну, коллекционирует? Как марки?

— Ты дурак, Егор? — Матрёна вскочила. — Или прикидываешься? Марки он коллекционирует! Это ж расписки! Под расписку девки ему… того! Ах ты, Господи, прости меня, грешную! — Она перекрестилась на иконы.

— А может, он это… видел чего? — промямлил Егор, сам не понимая, что говорит. — Ну, может, подсмотрел разок, как мы с тобой…

Матрёна запустила в мужа полотенцем.

— Ты чё мелешь, старый пень! У нас с тобой когда это было? Я ж сплю, как сурок, после дойки! Не сочиняй!

— Тогда где же он, паршивец, научился-то? — взревел Егор, потрясая кулаком в сторону горницы, где безмятежно спал Димка, уставший от чтения. — По телевизору, что ли, насмотрелся? В этих… в «Санта-Барбарах» ваших? Вот я ему сейчас устрою Санта-Барбару! — Он схватил со стены ремень.

— Погодь, Егор, не горячись, — Матрёна схватила его за руку. — Сначала подумать надо. Расписки эти… что они значат? Бумажка, она и есть бумажка. Случись чего — принесут нам эти девицы по подолу, и что мы делать будем? На улицу внуков выкинем?

— А я о чём? — Егор сел за стол, нервно забарабанил пальцами. Мысли путались. Злость боролась с отчаянием.

— Не стучи, как дятел, — поморщилась Матрёна. — И так в башке каша.

— Ладно, — сказал Егор, помолчав. — Дождёмся нашего «кавалера». Поговорим по душам. А там видно будет.

Часть вторая: Разговор по душам
Димка явился часа через три, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени от тополей легли на завалинку. Он был весел, насвистывал какую-то мелодию, но, войдя в избу и увидев лица родителей, насторожился. За столом сидела не только Матрёна с Егором, но и бабка Фрося, мать Егора, которую уже успели вызвать «на подмогу».

— Это чего? — спросил Димка, кивнув на разложенные веером расписки.

— А то! — рявкнул Егор. — Садись, жених! Разговор есть.

Димка сел, стараясь не смотреть в глаза ни отцу, ни матери. Бабка Фрося смотрела на внука с укором и каким-то странным восхищением.

— Откуда это у тебя? — тихо, но грозно спросила Матрёна.

— В куртке нашли, что ли? — буркнул Димка. — Ну нашли и нашли. Подумаешь.

— Подумаешь?! — Егор вскочил, снова схватился за ремень, но бабка Фрося властно положила свою сухую ладонь на его руку.

— Погодь, Егор. Не ремнём тут надо, а умом. — Она перевела взгляд на внука. — Сказывай, Дмитрий. Чьи это бумаги и зачем они тебе.

Димка вздохнул, понял, что отпираться бесполезно.

— Ну… они сами. Сами просили. Ну, чтобы я с ними… того… А я подумал: а вдруг чего? Страховка, типа.

— Стра-аховка, — протянул Егор. — А ты, значит, у нас Наполеон? Любовный? А с их родителей тоже расписки взял? Или в сельсовете заверил?

— Пап, ну чё ты… — Димка покраснел до корней волос. — Я же не насильно. Они сами. Честное слово.

— Сами, говоришь? — Матрёна пододвинула к нему листок. — А Ленка Леонченко? Она же с тобой за одной партой сидит! Ей шестнадцать!

— Ну… — Димка совсем сник.

— А Марина Иванова? — не унималась мать. — Ей восемнадцать уже! Она старше тебя на два года! Ты как с ней… того?

— На танцах в клубе… Она сама подошла. Сказала, что я красивый, — пробормотал Димка.

Бабка Фрося слушала, и в глазах её загорался огонёк. Она вдруг хлопнула себя по тощему бедру и засмеялась:

— Ох, прости Господи, не могу! Вы посмотрите на него! Да он же у нас, как тот тургеневский герой! Девки на него гроздьями виснут, а он, дурень, расписки с них трясёт! Ну надо же!

— Мама, чему вы радуетесь? — всплеснула руками Матрёна.

— Да не радуюсь я, — отмахнулась бабка Фрося. — Дивлюсь я. Ну и времена пошли. В нашу-то молодость… Эх, ладно, проехали.

В этот момент в окно тихонько стукнули камешком. Все вздрогнули. Димка дёрнулся, но отец рявкнул:

— Сидеть! — Сам подошёл к окну, распахнул его. В сумерках маячила фигурка той самой Светки Корягиной. — Нету его! Иди отсюда! И чтоб я твоего голоса под окнами больше не слышал!

— А ты, — он обернулся к Димке, — будешь сидеть дома. Завтра же пойдёшь со мной коровник чистить. Хочешь быть мужиком — будь им по-настоящему. А девки эти… — он махнул рукой на расписки, — знаешь, где они? В печке им место.

— Егор, постой, — вдруг остановила его Матрёна. — Сжечь-то мы сожжём. А что, если которая из них… ну, в положении?

Тишина повисла в избе. Было слышно, как за стеной скребётся мышь. Димка побледнел.

— Тогда, — твёрдо сказал Егор, — тогда женим. Всё. Точка. И никакой тебе учёбы на механизатора. Пойдёшь в разнорабочие, будешь навоз грести. И семью кормить сам.

— Я больше не буду, — еле слышно прошептал Димка.

— Э-э, поздно пить «Боржоми», когда почки отвалились, — философски заметила бабка Фрося. — Ладно, мужики, пойду я. А ты, Димка, имей в виду: девки — они как лебедушки. С ними ласково надо. А ты их под расписку… Эх, молодо-зелено.

Уже после того, как бабка ушла, Громовы ещё долго сидели на кухне при тусклом свете лампочки. Говорили о жизни, о совести, о долге. Матрёна, краснея и сбиваясь, пыталась намекнуть сыну о самом сокровенном, но в итоге махнула рукой и вышла. Егор насупленно молчал, вздыхал, мял в руках папиросу, но так и не закурил в избе.

— Раньше надо было беседы проводить, — вдруг буркнул Димка.

— Что? — не понял Егор.

— Говорю, раньше надо было объяснять, как это… что к чему.

Егор крякнул, но промолчал. А что тут скажешь? И правда, ведь раньше надо.

Часть третья: Испытание временем
Прошло полгода. В деревне Залесье жизнь текла своим чередом: сев, сенокос, уборка. Громовы жили в постоянном напряжении. Матрёна, завидев на улице мать Ленки Леонченко, ветеринаршу, или вечно хмельного отца Марины Ивановой, шарахалась в сторону, боясь услышать страшную весть. Но ничего не происходило. Животы у девчонок были плоские, как стиральные доски. Светка Корягина, та самая, что стучала в окно, вообще уехала учиться в город на продавца.

Димка от звонка до звонка сидел дома. Школа — дом, дом — школа. Иногда, правда, отец брал его на ферму, где они вдвоём грузили навоз. Димка не роптал: понимал, что это наказание.

Провожали его в армию всей деревней. Матрёна плакала навзрыд, Егор, смахнув скупую мужскую слезу, сунул ему в вещмешок три банки тушёнки и новый отрез на портянки. Бабка Фрося перекрестила и шепнула на ухо: «Ты там, это… расписок больше ни с кого не бери. И без них обойдись, понял?»

Через месяц после его ухода в дом Громовых пришла тихая и незаметная Нина Круглова, их соседка. Та самая, что всегда молчала и краснела в присутствии Димки.

— Теть Матрён, — попросила она, теребя край платка, — а можно адрес Димкин? Написать ему хочется.

Матрёна удивилась: Нина в списке «расписных» не значилась. Она с облегчением продиктовала адрес и отдала надписанный конверт с обратным адресом.

— Пусть пишет, — сказала она Егору вечером. — Может, он там, в солдатах, хоть на письма отвечать научится. А то ведь — ни слуху ни духу.

Часть четвёртая: Возвращение
Два года пролетели как один миг. Егор постарел, но не сдавал: всё так же работал в совхозе. Матрёна привязалась к внучке Катерине, которую часто приводила старшая дочь. Бабка Фрося, несмотря на возраст, всё ещё шустро передвигалась по деревне, собирая сплетни.

Вернулся Димка в конце лета. Возмужал, раздался в плечах, стал ещё серьёзнее. Форма сидела на нём ладно, выправка — хоть сейчас в кино снимай. Он обнял мать, отца, поцеловал бабку в морщинистую щёку и… на следующий же день оседлал отцовский «Иж» и укатил в сторону околицы.

— Куда это он? — спросил Егор у жены.

— Не знаю… — пожала плечами Матрёна, но в душе у неё что-то ёкнуло.

Вернулся Димка поздно вечером. Молча сел ужинать. Матрёна с Егором переглядывались, но спросить боялись. Сама судьба всё рассудила.

Через месяц, собравшись с духом, Димка объявил родителям:

— Мам, пап, я женюсь.

Ложка у Матрёны выпала из рук и звякнула о пол.

— На ком? — выдохнули они хором.

— На Нинке. На Кругловой Нине.

— На соседке? — удивился Егор. — А с чего вдруг?

Димка посмотрел на них долгим, взрослым взглядом.

— Помните, вы мне расписки те тыкали? Так вот. Нина мне ни одной расписки не писала. И ничего у нас тогда не было. Она вообще со мной и не гуляла. Скромная была. А в армию… в армию она мне полтора года писала. Каждый день. Письма, как лебеди, летели. И я понял… Я понял, что она одна меня ждала. Не за красоту мою, не за «женилку», а просто так. Потому что я — это я.

Матрёна заплакала. Егор отвернулся к окну, чтобы скрыть повлажневшие глаза. Бабка Фрося, сидевшая тут же, довольно закивала:

— Вот это правильно, Димка. Это по-нашему, по-залесски. Девку не за статью любят, а за душу. А душа у Нины — чистая, как родник.

Эпилог: Лебединая верность
Свадьбу сыграли скромную, но весёлую. Нина, в белом платье, которое ей сшила Матрёна из двух отрезов крепдешина, была прекрасна. Димка не сводил с неё глаз.

А через год у них родилась двойня: мальчик и девочка. Назвали их в честь прадедов — Петром и Глафирой. Егор и Матрёна души не чаяли во внуках.

И только поздними вечерами, когда в избе становилось тихо, Матрёна иногда доставала из сундука старую, выцветшую фотографию. На ней были сняты все пять девушек, когда-то написавших те самые дурацкие расписки. Они стояли у сельского клуба, обнявшись, и смеялись.

— Гляди, Егор, — шептала Матрёна. — А ведь все они уже замужем. И у всех дети. И ничего, живут. И никто про те расписки и не вспоминает. Слава Богу.

« Ah ! » acquiesça Yegor en ajustant la mèche de la lampe à pétrole (les lumières s’éteignaient souvent). « Le destin, Matryona, est comme un fleuve. Il serpente sans cesse, mais il finit toujours par vous ramener à sa rive. Notre Dimka a atteint la sienne. Vers Nina. Et c’est bien mérité. La fidélité d’un cygne, elle dure toute une vie. »

Dehors, par la fenêtre, un vieux peuplier bruissait, et au loin, des oiseaux nocturnes s’appelaient, comme pour confirmer les paroles du vieux Yegor. La vie suivait son cours, simple et sage, à l’image de la terre même où ils vivaient.