Часть 1

— Ты отдашь мне все деньги со своего дня рождения. А если не хватит на ремонт кухни, будешь отрабатывать долг!

Войдя во вторник вечером в прихожую, Элоди застыла на месте.

В доме отчетливо пахло горелым пластиком, несмотря на октябрьский холод окна на кухне были настежь распахнуты, а на плитке белел тонкий слой порошка из огнетушителя.

Но кровь ей застучало в висках совсем другое.

Её одиннадцатилетняя дочь Леа стояла у столешницы, сжимая в руках розовый конверт — тот самый, где лежали 85 евро, подаренные на день рождения.

Глаза девочки были красными от слёз.

Матвёй, муж Элоди, стоял напротив, скрестив руки на груди.

— Что здесь произошло?

— Твоя дочь чуть не устроила пожар, — бросил Матвёй.

Элоди тут же бросила сумку на тумбу.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет.

— А Лукас?

— Наверху.

Лукасу было девять лет. Это был сын Матвёя от первого брака, которого Леа за три года из брака полюбила как родного младшего брата.

Матвёй кивнул на плиту.

— Она решила что-то приготовить, оставила сковородку без присмотра, и полотенце вспыхнуло. Если бы не я, мы бы лишились всей кухни!

Элоди посмотрела на дочь.

— Леа?

Девочка уставилась на свой конверт.

— Я виновата, мама.

— Это ты включила конфорку?

Леа чуть приоткрыла рот.

Матвёй ответил за неё:

— Мы уже битый час это обсуждаем.

Элоди медленно повернула голову к мужу.

— Я вообще-то спросила Леа.

— А я тебе говорю: она прекрасно знает, что натворила!

Что-то в этой сцене резало слух.

Леа никогда не умела скрывать свои ошибки: пару месяцев назад она случайно разбила зеркало и призналась во всём до того, как Элоди вообще услышала грохот.

Сегодня она не отрицала вину.

Но и не подтверждала её.

— Никто не смеет трогать её деньги сегодня вечером, — твёрдо сказала Элоди.

Матвёй усмехнулся.

— Ну конечно! Тебя даже дома не было, а ты уже решила, что никаких последствий не будет.

— Я решила лишь то, что мы сначала во всем разберемся.

Матвёй посмотрел на падчерицу:

— Марш в свою комнату.

Она подчинилась мгновенно.

Слишком мгновенно, чтобы это казалось естественным.

Элоди уже хотела пойти за ней, как вдруг заметила Лукаса на верхней ступеньке лестницы.

Он судорожно вцепился в перила.

Обычно он несётся к ней сломя голову, едва она возвращается из медицинского кабинета, где работает.

На этот раз он не шелохнулся.

— Ты как, малыш?

Он молча кивнул.

И тут снизу раздался голос Матвёя, позвавшего сына.

Лукас вздрогнул от неожиданности.

Элоди увидела, как его испуганный взгляд упал на поднимающуюся Леа.

В этих детских глазах читался не страх перед виновницей пожара.

Это был первобытный ужас.

Несколько минут спустя Элоди вошла в комнату дочери и присела на край кровати.

— Рассказывай.

— Матвёй же тебе всё рассказал.

— Я хочу услышать это от тебя.

Долгая пауза повисла в воздухе.

Наконец Леа тихо прошептала:

— Когда сработала сигнализация, я сидела в своей комнате и решала задачки по математике.

Элоди почувствовала, как замерло сердце.

— Ты была наверху, когда начался пожар?

Леа кивнула.

— И что ты сделала?

— Спустилась. Выключила плиту… и вытащила оттуда Лукаса.

Элоди окаменело смотрела на неё.

Матвёй утверждал прямо противоположное.

Вдруг Леа вцепилась ледяными пальцами в её руку.

— Мама… умоляю, больше ничего не спрашивай.

— Почему?

Глаза девочки наполнились слезами.

— Потому что, если ты докопаешься до правды… Лукасу придётся уехать навсегда.

В желудке у Элоди завязался тугой узел.

И она отчетливо поняла: этот пожар — лишь жалкое начало того кошмара, который ей предстоит распутать.

Часть 2

Элоди сидела на кухне в полном одиночестве, глядя на почерневшую стену над плитой. Запах гари всё еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом дешёвого чистящего средства, которым Матвёй пытался замазать следы катастрофы.

В её голове крутились слова дочери, застревая занозами в рассудке. Если Леа не поджигала полотенце, то почему взяла вину на себя? И главное — почему Лукас так панически боялся собственного отца?

В этот момент в проёме двери появилась массивная фигура Матвёя. В руках он держал кружку с остывшим кофе и выглядел на удивление расслабленным для человека, чей дом чуть не сгорел дотла.

— Ты всё еще нянчишься с этой лчушей мамой года? — хмыкнул он, прислонившись плечом к косяку. — Дети должны нести ответственность за свои поступки. Восемьдесят евро — это идеальный урок финансовой грамотности.

Элоди медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было привычной усталости после рабочей смены, только ледяная пустота.

— Странно, Матвёй. Леа говорит, что была наверху в момент возгорания. А ты утверждал, что застал её у плиты. Кто-то из вас двоих лжет. И учитывая, что моя дочь никогда в жизни не крала чужие слова, выбор у меня небольшой.

Лицо мужа мгновенно окаменело. Улыбка испарилась, обнажив неприятные складки вокруг рта.

— Ах вот как? Ты теперь доверяешь сопливой девчонке больше, чем собственному мужу? Прекрасно. Чувствую себя желанным гостем в этом семейном дурдоме.

— Не уводи тему в сторону, — тихо произнесла Элоди. — Где был Лукас, когда начался пожар?

Матвёй поставил кружку на стол с таким стуком, что брызги полетели на чистую скатерть.

— Он был в своей комнате! Хватит устраивать допросы, Элоди. У тебя паранойя. Иди лучше проверь, не плачет ли твоя святая мученица, а мне завтра спозаранку ехать на склад.

Он развернулся и тяжелой поступью зашагал наверх, хлопнув дверью спальни с такой силой, что со стены осыпалась побелка.

Но Элоди заметила деталь, от которой у неё мороз пробежал по коже. Во время этой короткой перепалки Матвёй ни разу, ни единым словом не упомянул о том, что именно делал Лукас внизу, хотя прекрасно знал, что мальчик находился ближе к эпицентру происшествия, чем кто-либо другой.

Дождавшись, пока дом погрузится в мертвую тишину, Элоди на цыпочках поднялась на второй этаж. Дверь в комнату пасынка была приоткрыта.

Лукас не спал. Он сидел на полу возле кровати, прижав коленки к груди, и при свете уличного фонаря листал старый блокнот. Заметив тень в проеме, он испуганно вздрогнул и попытался спрятать тетрадь за спину.

— Это я, зайчик, — как можно мягче шепнула Элоди, присаживаясь рядом на ковер. — Не бойся.

Мальчик дрожал. Его нижняя губа подрагивала, а на щеках блестели свежие дорожки от слёз. Он явно плакал тихо, стараясь не издавать ни звука, чтобы не разбудить отца.

— Папа… папа убьет меня, если узнает, что я с тобой говорил, — всхлипнул Лукас, утыкаясь лицом в плечо мачехи.

Элоди обняла его, чувствуя, как горячо бьется его маленькое сердечко.

— Никто тебя не обидит, пока я здесь. Обещаю. Но ты должен рассказать мне всю правду про этот пожар. Почему Леа взяла вину на себя?

Лукас замер. Он медленно отстранился, посмотрел на Элоди своими большими испуганными глазами и тяжело сглотнул.

— Потому что… потому что это я играл со спичками, которые папа прячет в гараже для камина, — выдавил из себя мальчик, задыхаясь от нахлынувших рыданий. — Я хотел посмотреть, как плавится пластиковый солдатик. А когда загорелось полотенце, я испугался и убежал наверх.

Элоди почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Значит, её девочка просто прибежала на крики, попыталась потушить огонь и спасти сводного брата, а теперь расплачивалась за чужой грех собственными сбережениями.

Но мальчик продолжал смотреть на неё так, будто собирался выдать тайну, способную разрушить их жизнь окончательно.

— Это еще не всё, мама, — прошептал Лукас, озираясь на закрытую дверь спальни отца. — Папа знал об этом с самой первой секунды. Он сам заставил меня молчать и приказал свалить всё на Леа.

Элоди затаила дыхание.

— Зачем ему подставлять собственную сестру… то есть сводную сестру? Зачем ему заставлять её отдавать деньги?

Лукас сжался в комок, а затем дрожащим пальцем указал на тумбочку у кровати, где валялся тот самый потертый блокнот.

— Потому что папа… папа использует эти деньги совсем не для ремонта кухни, — пролепетал мальчик, открывая тетрадь на последней странице. — Он проигрывает всё в подпольных автоматах. И сегодняшний пожар… он устроил сам, чтобы выбить из тебя страховую выплату на новые долги. А меня он заставил молча смотреть, как вы уничтожаете Леа.

В этот момент за дверью родительской спальни послышался тяжелый, скрипучий шаг приближающихся шагов.