ЧАСТЬ 2

— Вот что ты делала, допустим, в одиннадцать лет? — спрашивал кот во сне, и Маша никак не могла вспомнить.

Она проснулась. За окном был август. За окном был сад. За окном были яблоки. За окном был кот. Тот самый рыжий кот сидел на лавочке под окошком хвостом к Маше и ждал. Ждал, когда она проснётся. Ждал, когда она выйдет. Ждал, когда она снова сядет рядом.

Маша вышла на крыльцо. Кофе она не взяла. Она взяла себя. Она села рядом с котом. И кот посмотрел на неё взглядом утомлённого монарха. Как будто говорил: «Ну что, очнулась? Наконец-то?»

— Ну чего ты от меня хочешь? — взмолилась она. — Усыновить тебя, что ли? Так я ведь питомцев заводить не собиралась. Могу только в приют сдать, раз уж хозяев у тебя нет…

Кот сидел под яблоней среди краснобоких паданцев и смотрел на Машу.

— Где шатался? — спросила она, еще не решив, радоваться или печалиться.

— Ма-а-ау! — сообщил кот.

— Я уж думала, ты в город уехал. Слушай, у меня дел по самое некуда. Давай скоренько: есть хочешь? Пить?

Кот вздохнул, поднялся и, задрав к небу хвост, двинулся прямиком к Маше. Взобрался на крыльцо, потерся о ее ноги и проникновенно заглянул в глаза…

И Маша поняла. Поняла то, что не понимала всё лето. Что она пашет, как бобик. Что она выдаёт себе обещания пачками: «Еще один заказ, и отдохну. Клиента упустить нельзя, с работой нынче туго. Сейчас поднапрягусь, зато потом…» Что это «потом» не наступает. Что она несётся, словно телега с горы, только деревья по бокам мелькают. Утро-день-ночь. Завтрак. Обед мимо, ужин, если сил хватит. Что ей почти полтинник, а было сорок, и куда десять лет делось — непонятно. Что она специально перешла на удаленку. Кучу денег на курсы копирайтерские потратила, чтобы жизнь жить, а не на автопилоте пролетать. А в результате удаленка оказалась штукой для некоторых опасной. Ты ведь сама себе начальник. А если в тебе засел трудоголик, перфекционист и деспот? Вот то-то и оно…

А кот — он не начальник. Он не трудоголик. Он не перфекционист. Он не деспот. Он просто кот. Рыжий. Который возник перед ней эдаким рыжим шлагбаумом. Который остановил её телегу. Который сбил её алгоритм. Который сел на ступеньку, оглянулся на Машу, словно приглашал. И она уселась рядом. И увидела, как вставало солнышко, раззолачивало облака, трогало пока редкие желтые листья на березе за забором. Целовало яблоки в саду, и они краснели от удовольствия. И поняла: лето почти прошло. А она его и не видела. Ни разу на озеро не сходила, не позагорала, в шезлонге с книжкой не полежала. А вокруг ведь такая красотища.

И вот теперь он снова сидел. И снова смотрел. И снова ждал. И Маша вдруг спросила себя: а что она делала в одиннадцать лет? Во сне кот спрашивал её об этом. А она не могла вспомнить. А теперь, наяву, она вдруг вспомнила.

В одиннадцать лет она лазила по яблоням. Вот по этим самым. По этим самым яблоням, под которыми теперь сидел кот среди краснобоких паданцев. Она лазила и рвала яблоки. И ела их, не помыв, прямо с дерева. И сок тёк по подбородку. И мама кричала из окна: «Маша, слезай, разобьёшься!» А она не слезала. А она сидела на ветке и болтала ногами. И ей было хорошо. И ей было одиннадцать. И у неё было всё лето впереди. И у неё были воспоминания. Которые за год не расскажешь.

А потом ей стало сорок. А потом ей стало почти полтинник. А потом она перешла на удаленку. А потом она потратила кучу денег на курсы копирайтерские. А потом она стала пахать, как бобик. А потом она перестала помнить, что она делала в одиннадцать лет. Потому что она перестала лазить по яблоням. Потому что она перестала есть яблоки, не помыв. Потому что она перестала болтать ногами на ветке. Потому что она перестала жить. Она работала. Она жила на автопилоте.

А кот — он жил. Он сидел под яблоней. Он смотрел на Машу. Он ждал, когда она очнётся. Когда она вспомнит, что ей одиннадцать. Что ей не почти полтинник. Что ей — сколько угодно. Что ей — столько, сколько она себе позволит.

Маша встала с крыльца. Она пошла в сад. Она подошла к яблоне. Она посмотрела вверх. На ветки. На яблоки. На краснобокие паданцы. На кота, который шёл за ней, задрав к небу хвост. И она вдруг полезла. Полезла на яблоню. В свои почти полтинник. В пижаме. С растрёпанными волосами. С ноутбуком, который остался на столе, с недописанным заказом, с клиентом, которого нельзя упустить, с работой, с которой нынче туго.

Она полезла и села на ветку. И болтала ногами. И рвала яблоко. И ела его, не помыв, прямо с дерева. И сок тёк по подбородку. И кот сидел внизу и смотрел на неё. И Маша смеялась. Смеялась так, как не смеялась десять лет. Смеялась так, как смеялась в одиннадцать лет. Смеялась и думала: «Господи, какая же я глупая женщина, Мария. На такую чепуху время своё тратишь, у меня прямо слов нет». Как говорил ей кот во сне. Как говорил ей кот наяву. Как говорил ей кот взглядом утомлённого монарха.

Она слезла с яблони. Она пошла в дом. Она закрыла ноутбук. Она не дописала заказ. Она не ответила клиенту. Она не поднапряглась. Она пошла на озеро. Впервые за лето. Она взяла с собой кота. Кот шёл за ней, задрав к небу хвост. Она шла и думала: «А куда ты гонишь? Отдохни, воздухом подыши, в саду покопайся. Ты же ради этого здесь». Как говорил ей внутренний голос. Как говорил ей кот. Как говорила ей она сама в одиннадцать лет.

На озере она позагорала. Она полежала в шезлонге. Только шезлонга у неё не было. Она полежала на траве. С книжкой. Книжка была старая. Она её не дочитала десять лет назад. Она её дочитала. Кот лежал рядом. На траве. И смотрел на неё. И Маша гладила его. И думала: «Да этого рыжего попрошайку поблагодарить надо: разбудил, показал! Но некогда». А теперь — некогда стало некогда. Теперь стало — можно. Теперь стало — нужно. Теперь стало — жизнь.

Вечером она вернулась. Она села на крыльцо. Кот сел рядом. Она смотрела, как садится солнце. Как оно раззолачивает облака. Как оно трогает жёлтые листья на берёзе за забором. Как оно целует яблоки в саду. И она вдруг поняла, что она не хочет сдавать кота в приют. Что она не хочет, чтобы он уходил к своим хозяевам. Что у него нет хозяев. Что хозяева — это она. Что она — его хозяйка. Что она — его Маша. Что он — её кот. Рыжий. Который возник перед ней эдаким рыжим шлагбаумом. Который остановил её телегу.

Она принесла ему котлету. Из холодильника. Последнюю. Она налила ему водички. Она погладила его по голове. И сказала:

— Ладно, пес с тобой, попрошайка. Оставайся. Только… только не мешай мне работать. А то я… я…

Кот ничего не ответил. Угощение смел, водичкой запил и остался. Сел на ступеньку, оглянулся на Машу, словно приглашал. И Маша уселась рядом. И они сидели вдвоём на крыльце. Как во сне. Как в одиннадцать лет. Как в почти полтинник. Как в жизни.

Ночью ей снова приснился кот. Только теперь он её не распекал. Он сидел рядом и мурлыкал. И Маша спросила его:

— А ты кто? Ты откуда? У тебя хозяева есть?

Кот посмотрел на неё и сказал:

— Глупая ты женщина, Мария. У меня хозяева есть. Это ты. Ты — моя хозяйка. А я — твой кот. Я пришёл, чтобы ты вспомнила, что ты делала в одиннадцать лет. Чтобы ты вспомнила, что ты живёшь. А не работаешь. Чтобы ты… чтобы ты…

Маша проснулась. Кот спал у неё в ногах. На кровати. Впервые. Он просочился в дом, залег под столом, а потом перебрался на кровать. И Маша не вынесла его за дверь. Она не заперлась. Она не сказала: «Брысь!» Она погладила его. И сказала:

— Ладно. Оставайся. Только… только завтра мы пойдём на озеро. Снова. И послезавтра. И каждый день. Пока лето не кончилось. Пока осень не пришла. Пока…

Кот открыл один глаз. Посмотрел на неё взглядом утомлённого монарха. И сказал:

— Ма-а-ау!

Что означало: «Наконец-то поняла, неразумная тётка».

ЧАСТЬ 3

Осень пришла. Как и обещала. Как и должна была. Лезли из земли весёленькие тюльпанчики — весной. Загорались цветными звёздами примулы — весной. А осенью лезли из земли дожди. Загорались цветными звёздами листья. И Маша вдруг поняла, что она не пропустила осень. Потому что кот её разбудил. Потому что кот её остановил. Потому что кот её научил.

Она работала. Конечно, она работала. Она же копирайтер. Она же на удаленке. Она же сама себе начальник. Только теперь в ней не сидел трудоголик, перфекционист и деспот. Теперь в ней сидела Маша. Та самая Маша, которой одиннадцать. Та самая Маша, которая лазила по яблоням. Та самая Маша, которая ела яблоки, не помыв. Та самая Маша, которая болтала ногами на ветке. Та самая Маша, которая помнила, что она делала в одиннадцать лет. И которая теперь делала то же самое в почти полтинник.

Она работала — но она и жила. Она писала заказ — но она и ходила на озеро. Она отвечала клиенту — но она и сидела на крыльце с котом. Она поднапрягалась — но она и отдыхала. Она говорила себе: «Еще один заказ, и отдохну» — но она и отдыхала до заказа. Она не неслась, словно телега с горы. Она шла. Медленно. По саду. С котом. Задрав к небу хвост. Ну, хвост задирал кот. А Маша задирала к небу голову. И смотрела на облака. И думала: «Какая красотища».

Кот остался. Конечно, он остался. Куда ему было уходить? У него не было хозяев. У него была Маша. У Маши не было питомцев. У Маши был кот. Рыжий. Который сидел под яблоней среди краснобоких паданцев и смотрел на Машу. Который взбирался на крыльцо, тёрся о её ноги и проникновенно заглядывал в глаза. Который просочился в дом, залег под столом и принялся играть с Машиной тапочкой, когда та уселась за ноутбук. Который возмущался снаружи, когда она его выносила за дверь и запиралась. Который уставал, устраивался на лавочке под окошком хвостом к Маше и притихал. Который ждал.

Теперь он не ждал. Теперь он жил. С Машей. В доме. На крыльце. В саду. На озере. На кровати. В ногах. Он мурлыкал. Он ел котлеты. Он пил водичку. Он играл с тапочкой. Он ловил листья. Он смотрел на Машу взглядом утомлённого монарха. И Маша гладила его. И говорила ему:

— Ну чего ты от меня хочешь? — спрашивала она, уже зная ответ.

— Ма-а-ау! — отвечал кот.

Что означало: «Живи, глупая женщина, Мария. Живи, а не работай. Живи, а не несись. Живи, а не спи на автопилоте».

Однажды Маша сидела на крыльце и думала: а что, если бы кот не пришёл? Что, если бы она чуть ему на хвост не наступила? Что, если бы она не вышла с утра на крылечко, кофе глотнуть да воздуха вдохнуть? Что, если бы она не села рядом с ним на ступеньку? Что, если бы она не полезла на яблоню? Что, если бы она не пошла на озеро? Что, если бы она не дочитала книжку? Что, если бы она не вспомнила, что она делала в одиннадцать лет?

Она бы очнулась только зимой. А может, и вовсе не очнулась бы. Она бы пахала, как бобик. Она бы выдавала себе обещания пачками. Она бы неслась, словно телега с горы. Утро-день-ночь. Завтрак. Обед мимо, ужин, если сил хватит. И ей было бы сорок. А потом ей было бы почти полтинник. А потом ей было бы… А потом её бы не было. Потому что она бы не жила. Она бы работала.

А теперь она жила. Она жила, потому что рыжий кот возник перед ней эдаким рыжим шлагбаумом. Потому что он остановил её телегу. Потому что он сбил её алгоритм. Потому что он сел на ступеньку и пригласил её. Потому что она уселась рядом. Потому что она увидела солнышко, облака, жёлтые листья, яблоки, озеро, книжку, шезлонг, траву, себя.

Маша взяла кота на руки. Она прижала его к себе. Она поцеловала его в рыжую голову. И сказала:

— Спасибо тебе, рыжий попрошайка. Ты меня разбудил. Ты мне показал. Ты меня спас. Ты… ты мой кот. Ты мой… ты мой шлагбаум. Ты мой… ты моя жизнь.

Кот вздохнул. Поднялся. Задрал к небу хвост. Двинулся прямиком к Маше. Взобрался на крыльцо. Потёрся о её ноги. И проникновенно заглянул в глаза. Как в первый раз. Как всегда. Как в жизни.

И Маша вдруг поняла, что она не хочет сдавать его в приют. Что она не хочет, чтобы он уехал в город. Что она не хочет, чтобы он шатался. Что она хочет, чтобы он остался. Навсегда. С ней. Под яблоней. На крыльце. На кровати. В ногах. В жизни.

Она пошла в дом. Она открыла ноутбук. Она написала заказ. Она написала его быстро. Она написала его хорошо. Потому что она отдохнула. Потому что она жила. Потому что она помнила, что она делала в одиннадцать лет. Потому что она знала, что она будет делать в почти полтинник. И в полтинник. И в шестьдесят. И в семьдесят. Она будет жить. Она будет лазить по яблоням. Она будет есть яблоки, не помыв. Она будет болтать ногами на ветке. Она будет ходить на озеро. Она будет лежать на траве с книжкой. Она будет сидеть на крыльце с котом. Она будет гладить кота. Она будет жить.

А кот будет сидеть рядом. И смотреть на неё. И говорить:

— Ма-а-ау!

Что означает: «Вот теперь ты живёшь, глупая женщина, Мария. Вот теперь ты — Маша. Вот теперь ты — не телега с горы. Вот теперь ты — человек. Вот теперь ты — моя хозяйка. Вот теперь ты — моя».

И Маша улыбалась. Она улыбалась, как в одиннадцать лет. Она улыбалась, как в почти полтинник. Она улыбалась, как человек, который очнулся. Который не проспал лето. Который не проспал осень. Который не проспал жизнь. Который проснулся — благодаря рыжему коту, который сидел под яблоней среди краснобоких паданцев и смотрел на неё.

И если бы кто-то спросил её: «Маша, ты чего здесь забыла? Брысь!» — она бы ответила: «Я здесь живу. Я здесь живу, а не работаю. Я здесь живу, а не несусь. Я здесь живу, а не сплю. Я здесь живу — с рыжим котом, который меня разбудил».

И кот бы сказал:

— Ма-а-ау!

И это было бы самое главное слово в её жизни.