Часть 2

День помолвки назначили на начало мая. Андрей специально подгадал: в мае лесорубам давали отгулы — дороги развозило, техника буксовала. Он снял зал в поселковом клубе, позвал гостей — немного, человек двадцать: родня с обеих сторон, соседи, бригадир из леспромхоза. Мать напекла пирогов. Катя надела новое платье — голубое, в мелкий горошек, которое Андрей купил ей ещё зимой. Выглядела она прекрасно — свежая, сияющая, с высокой причёской и счастливыми глазами.

Андрей, в новом костюме, который ему жал в плечах, стоял у входа и встречал гостей. Волновался. Руки потели. Но на душе было хорошо. Светло.

А Димка опаздывал.

— Где этот оболтус? — ворчала мать. — Вечно у него всё не как у людей.

— Придёт, — успокаивал Андрей. — Куда он денется. Брат всё-таки.

Димка пришёл, когда гости уже сели за стол. Вошёл — и все замолчали. Не потому, что пьяный. Нет. Трезвый. Но какой-то… не такой. Глаза горят, на щеках румянец, на губах — улыбочка, которую Андрей хорошо знал. Так Димка улыбался, когда делал что-то нехорошее и думал, что никто не узнает.

— Привет, братан, — сказал он, хлопнув Андрея по плечу. — Поздравляю. От всей души.

И пошёл садиться. Не к матери, не к родне — а с краю, поближе к тому концу стола, где сидела Катя. Андрей заметил. Что-то в груди ёкнуло — первый сигнал, первый звоночек, который он отогнал усилием воли. Привиделось. Ерунда. Просто Димка — он всегда такой. Любит быть в центре внимания. Любит, чтобы на него смотрели.

Потом были тосты. Потом — песни. Потом — танцы. Андрей танцевал с Катей, держал её за талию и чувствовал, как колотится сердце — не от любви, а от смутной, необъяснимой тревоги. Катя танцевала хорошо, но как-то… отстранённо. Смотрела не на него. Смотрела куда-то в сторону, где стоял Димка.

А потом был момент. Гости вышли на крыльцо подышать, мать хлопотала на кухне. Андрей зашёл в подсобку — за ящиком с лимонадом. И услышал голоса. Из-за приоткрытой двери, ведущей в маленький коридорчик за сценой. Катя и Димка.

— Ты когда ему скажешь? — голос Димки. Низкий, настойчивый.

— Не знаю. Не сейчас. Давай потом.

— Когда «потом»? После свадьбы? Ты понимаешь, что ты делаешь?

— А ты понимаешь, что ты делаешь? Это твой брат, Дима. Родной брат.

— Я знаю. И что? Ты его не любишь. Ты сама говорила. Ты со мной с октября. С октября, Катя! Это полгода. Ты спишь со мной, а замуж идёшь за него. Как это называется?

Молчание. Потом — тихий, почти неразличимый шёпот Кати: «Я не знаю. Я запуталась».

Андрей стоял в подсобке. Ящик с лимонадом медленно, миллиметр за миллиметром, выскальзывал из ослабевших пальцев. В висках стучало. Перед глазами плыло. Мир, который он строил по кирпичику, зарабатывая каждый рубль мозолями и потом на лесной делянке, рушился в один миг.

Он не выбежал с криками, не стал устраивать драку. Его огромные руки, привычные к тяжести вековых сосен, мелко дрожали. Андрей тихо поставил ящик на пол, зажмурился, пытаясь заглушить боль в груди, которая была сильнее любого физического удара. Месяцы работы в мороз и грязь, искреннее доверие, мечты о семейном гнезде — всё оказалось ложью. Брат, ради которого он во многом жертвовал своим детством и юностью, предал его самым подлым образом. А женщина, которую он боготворил, всё это время вела двойную игру, принимая его подарки и соглашаясь на брак, пока в её сердце жил другой.

Когда Андрей вышел из подсобки, лицо его было бледным, но внешне спокойным. Никто из гостей ничего не заметил. Праздник продолжался, музыка гремела на весь клуб, а впереди их ждала развязка, от которой уже нельзя было уйти.

Часть 3

Андрей вернулся в зал, словно сквозь плотную пелену. Гости громко смеялись, кто-то затягивал застольную песню, гармонь заливалась надрывно и весело. Мать хлопотала у столов, подкладывая уставшим гостям свежие пироги. Никто, абсолютно никто вокруг не догадывался, какая буря бушует в душе старшего брата. Только сам Андрей чувствовал себя так, будто его заживо погребли под завалом из тех самых брёвен, что он ворочал на делянке.

Он подошёл к своему месту, молча отодвинул стул и сел. Димка уже вернулся из коридора и сидел на своём краю стола, оживлённо о чём-то беседуя с соседом. Заметив взгляд Андрея, младший на секунду отвёл глаза, в его взгляде мелькнула искра испуга, но он тут же напустил на себя привычную нагловатую уверенность. Катя сидела рядом, бледная, старательно избегая смотреть на жениха. Её пальцы теребили край салфетки, а на щеках пропал тот праздничный румянец, что восхищал Андрея в начале вечера.

— Андрюш, ты чего такой смурной? — громко спросила мать, подходя с подносом. — Устал? Аль не рад невесте своей красавице?

— Рад, мама, — глухо ответил Андрей, и голос его прозвучал так тяжело и чужой, что мать даже замерла на месте. — Очень рад.

Он поднялся во весь рост, опираясь ладонями о деревянный стол. Гул голосов за столом начал стихать постепенно, словно затухающее эхо. Гости оборачивались, недоумённо переглядывая. Бригадир из леспромхоза перестал жевать, уставившись на парня.

— Дорогие гости, — произнёс Андрей, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал его из горла вместе с кровью. — Спасибо, что пришли. Спасибо за добрые слова. Только отменяется наша свадьба. Не будет её.

За столом повисла мёртвая, звонкая тишина. Казалось, даже часы на стене перестали тикать.

— Андрюша, ты что удумал?! — ахнула мать, роняя полотенце. — Спятили вы оба, что ли? Какая отмена, гости собрались, платье куплено, дом присмотрен!

— Спроси у Кати, мама, — Андрей посмотрел на невесту прямой, тяжёлым, пронзительным взглядом. — И у брата моего любимого спроси. Они тебе лучше меня объяснят, почему я жениться передумал.

Катя всхлипнула, закрыла лицо руками и выскочила из-за стола, бросившись к выходу из клуба. Димка побледнел как полотно, вскочил со стула, сбив его на пол:

— Ты чё несёшь, Андрей? Совсем сдурел от своей лесопилки?!

— Заткнись, — тихо, но с такой силой произнёс Андрей, что Димка захлебнулся собственными словами и отшатнулся назад. В этом коротком слове была вся боль обманутого человека, вся тяжесть прожитых лет, когда старший тащил на себе семью, пока младший преживал за его спиной.

Андрей снял с пальца обручальное кольцо — то самое, скромное, купленное на последние деньги с делянки, — и положил его на середину стола, прямо посреди недоеденных пирогов и пустых тарелок.

— Забирай своё золото, — бросил он брату. — Живите как хотите. А я в этот цирк больше не играю.

Он развернулся и вышел из клуба на ночную деревенскую улицу. Вверху сияло холодное, бесконечное майское небо, пахло влажной землёй, дымом из печных труб и молодой листвой. Было больно — так больно, будто грудь распороли тупой пилой. Но вместе с этой невыносимой болью приходило странное, звенящее облегчение.

Оно не заставило себя ждать. Андрей ушёл из посёлка уже через неделю. Он собрал нехитрый скарб, забрал скопленные деньги, не оставив предателям ни копейки из того, что заработал адским трудом, и уехал в другой город — далеко на север, к новым просторам и тяжёлой работе. Мать сначала плакала, пыталась оправдать младшего, писала письма, но Андрей оборвал все связи, решив начать жизнь с чистого листа.

Прошли годы. Раны затянулись, оставив шрамы в глубине души, но Андрей не озлобился. Он нашёл своё место, построил новый дом своими руками — уже для той женщины, которая полюбила его по-настоящему, без лжи и фальши. А в далёком посёлке остались лишь воспоминания о старой делянке, о тяжёлой бензопиле и о дне помолвки, который навсегда разделил его жизнь на «до» и «после».