Часть 2: Испытание тайгой и золотом
Дед Савелий медленно поднялся из-за стола. Скрипнули половицы, которые он сам стелил сорок лет назад. В избушке стало совсем тихо — даже ветер за окном стих, словно прислушиваясь к старому хозяину.
— Значит, продать, — тихо сказал Савелий. Голос его был негромким, но в нём звучала такая тяжесть, что внуки невольно замолчали. — Глэмпинг. Охотничья база. Деньги. Вы думаете, я вам мёд продавал, чтобы вы себе железо блестящее покупали да языками набивали себе цену?
Он подошёл к старому сундуку в углу, скрипнул крышкой и вытащил оттуда тяжелый холщовый мешочек. Звякнуло железо. Савелий высыпал на стол не деньги. На грубые доски упали пять старых, потемневших от времени деревянных брусочков. На каждом ножом было выжжено имя: Алёшка, Димка, Антон, Марина, Танюшка.
— Вот это ваше наследство, — сказал дед. — Каждому из вас я отложил по бруску в тот год, когда вы впервые сюда попали сиротами. Вы думали, я вам только на учёбу слал? Я вам душу свою отправлял, чтобы вы людьми остались, а не волками с большими кошельками.
Антон усмехнулся, хотя в глазах появилась нервная искорка:
— Дед, ты брось эти сказки. Какие деревяшки? Нам жить надо, кредиты платить, статус поддерживать. Время романтики прошло. У каждого своя жизнь. Мы приехали из уважения, но сидеть тут в глуши никто не собирается.
— Правильно, не собираетесь, — кивнул Савелий. — Лес слабых не любит. Лес фальшь за версту чует. Вы думаете, пасека — это просто доски и пчёлы? Пасека — это порядок. Пока порядок есть — тайга держит. Порядок рухнет — тайга придёт сюда и заберёт своё.
Димка встал, хлопнув ладонью по столу:
— Короче, старик, заканчивай философию. Либо ты подписываешь дарственную на кого-то одного, либо мы едем в райцентр, в суд, признаем тебя недееспособным по возрасту, и государство само всё распродаст с молотка. Закон на нашей стороне. У нас и адвокаты найдутся, Антон вон подтвердит.
Антон промолчал, но кивнул, подтверждая слова брата. Жажда лёгкой наживы окончательно затмила в них всё человеческое, что когда-то вкладывал в них старый пасечник. Они видели перед собой не деда, вырастившего их в голодные годы, а препятствие на пути к деньгам.
Савелий посмотрел на старших внуков долго, без гнева, с бесконечной, тяжёлой жалостью.
— Хорошо, — сказал он. — Завтра утром пойдём на пасеку. Улей номер сто. Последний в ряду, самый старый. Там лежит то, ради чего вы сюда приехали. Настоящее сокровище. Золото, какого вы в своих москвах не видали. Кто первый до него доберётся и откроет крышку — тот и заберёт всё. И пасеку, и землю, и золото.
Услышав про золото, глаза Алёшки и Димки загорелись лихорадочным блеском. Антон тут же мысленно начал подсчитывать налоги с клада, а Марина опустила голову, не смея поднять взгляд на деда. Только Танюшка тихо встала, подошла к Савелию, взяла его сухую, мозолистую руку и прижалась щекой:
— Дедушка… не надо. Мне не нужно золото. Мне ты нужен.
Савелий погладил её по волосам:
— Утро вечера мудренее, дочка. Ложитесь спать. Завтра всё решится.
Часть 3: Истинный мёд и возвращение к истокам
Утро выдалось туманным. Тайга стояла седая, укутанная густой пеленой, сквозь которую едва пробивались холодные лучи августовского солнца. Воздух пал сыростью прелой листвы, грибами и горьковатым ароматом медоносов.
Алёшка, Димка и Антон выскочили из избушки первыми. Они были одеты в дорогие спортивные костюмы, на ногах — трекинговая обувь последних брендов. В руках они держали ломики и монтажки, которые накануне привезли из багажников внедорожников. Жажда лёгких денег гнала их вперёд, заставляя забыть о возрасте, здравом смысле и уважении.
— Где этот сотый улей?! — кричал Димка, продираясь сквозь ряды заросших мхом деревянных коробок. — Здесь всё заросло! Давай быстрее, пока эти москвичи (он забыл, что сам уже давно москвич) не опередили!
— Вот он! В самом конце, под старой елью! — закричал Алёшка, подбегая к обветшалому улью, крышка которого была забита деревянными клиньями.
Марина шла позади, закрывая лицо руками, стыдясь происходящего. Танюшка шла молча, держась на расстоянии, чувствуя сердцем надвигающуюся беду.
— Ломай! Давай вместе! — закричали братья, вставляя железные монтажки в щели старого улья.
Они не заметили главного. Вокруг улья не было ни единой живой пчелы. Не потому, что их не было там вовсе — просто пчёлы Савелия никогда не подпускали чужих к этому месту. Но братья были ослеплены жадностью.
— Раз, два, взяли! — рявкнул Антон.
Крышка с треском сорвалась с петель и отлетела в сторону. Братья жадно заглянули внутрь, ожидая увидеть сундуки с бриллиантами, пачки валюты или тяжелые слитки золота.
Внутри не было ничего.
Совсем ничего. Только пустые, чистые, выскобленные добела соты из старого воска, а на самом дне лежала та самая деревянная плашка с выжженным именем «Савелий» и записка, написанная кривым, но твердым почерком деда:
