Проклятый ребенок ,
ЧАСТЬ 1
«— Своего байстрюка в мою хату не заводи, — отрезала Наталья Павловна и перегородила калитку, широко раскинув руки.
Оксана замерла на месте и ещё крепче стиснула маленькую ладонь сына в тёплой варежке. Позади неё стоял Дмитрий — в солдатской шинели, без шапки, молчаливый и бледный.
Случилось это в декабре сорок девятого, в Василькове — деревеньке за рекой, напротив большого села Драбов. Дмитрий Карелин, младший сын Натальи Павловны, привёл к матери будущую жену. Только пришла невеста не одна: рядом с ней топтался четырёхлетний Артём.
— Мама, — твёрдо произнёс Дмитрий. — Я женюсь на Оксане. Всё уже решено.
— Решено, значит… — Наталья Павловна даже головы к сыну не повернула. — На распутнице с довеском? Ступай, Оксанка, обратно, откуда явилась. А ты, Димка, в дом иди. Нечего мать перед людьми на морозе срамить.
И калитка хлопнула почти перед самым лицом мальчишки.
Оксане тогда было двадцать четыре года. Выросла она сиротой у бабушки; та умерла ещё перед войной, и с тех пор девушка жила одна в низенькой избушке у самой реки. На ферме при хозяйстве ухаживала за телятами. Осенью сорок пятого родила сына. Замужем Оксана никогда не была, а в свидетельстве Артёма напротив слова «отец» стояла пустая черта.
Кто был отцом ребёнка, она не открывала никому: ни подругам, ни председателю, ни соседке через плетень. Женщины в Василькове четыре года судачили, перебирали догадки и напридумывали всякого. Оксану за глаза называли гулящей, Артёма — байстрюком, и с той поры ни один деревенский парень уже не смотрел на неё по-доброму.
На ферме доярки брезговали пить из её кружки. В клуб она не ходила, на вечерки её не приглашали. Рубашонки сыну Оксана перешивала из собственных старых юбок, а вечерами, уложив мальчика спать, садилась у окна и долго глядела в чёрную пустоту за стеклом. Порой она тянулась к божнице в красном углу, нащупывала что-то за иконой и тут же отдёргивала пальцы, словно обожглась.
Наталью Павловну Карелину в Василькове уважали. Рано овдовев, она одна подняла двоих сыновей, держала хату в порядке и чистоте, а словом могла полоснуть не хуже ножа. Старший, Артём, был для неё главным светом. В горнице на стене висели две его фотографии: на одной он уже взрослый, в гимнастёрке, на другой — четырёхлетний малыш, снятый ещё до войны в районном фотоателье.
Артём ушёл на фронт в сорок третьем и пропал без вести в самом конце войны под Берлином. Матери пришли две скупые строчки на серой бумаге, но Наталья Павловна в смерть первенца не верила. Всю любовь и нерастраченную материнскую гордость она перенесла на его память, а младшего, Дмитрия, держала в строгом кулаке, не позволяя ни шагу ступить без её воли.
Дмитрий отслужил и вернулся осенью сорок девятого. Назло матери и всем деревенским сплетням он стал ходить к Оксане. Помогал поправить крышу, наносить воды, наколоть дров. А вскоре объявил, что распишется с ней и назовёт Артёмку своим сыном.
В тот декабрьский вечер после отповеди у калитки Дмитрий не пошёл в хату за матерью. Он взял Оксану за руку, подхватил мальчишку на плечи и ушёл с ними в продуваемую ветрами избушку у реки.
Прошёл месяц. В деревне стояли лютые крещенские морозы. Наталья Павловна жила одна в своей большой, сытой хате, изо дня в день подкармливая свою обиду и гнев на «наглую сироту».
Но в один из январских вечеров четырёхлетний Артёмка тяжело заболел. У него поднялся страшный жар, мальчик метался в бреду и беспрестанно звал отца. Дмитрий побежал за фельдшером в соседнее село через заснеженную реку, а Оксана осталась одна у постели угасающего сына.
В отчаянии, не зная, к кому ещё обратиться за помощью, Оксана бросилась к той, которую боялась больше всего на свете. Она прибежала к хате Натальи Павловны, дрожащими руками постучала в окно и, упав на колени прямо в сугроб, закричала:
— Наталья Павловна, спасите! Он сгорает! Сделайте что-нибудь, вы же всё умеете!
Свекровь вытерла руки о фартук, долго смотрела на заснеженную фигуру за окном, а затем молча накинула тулуп, взяла сундучок с целебными травами и шагнула на мороз…
Продолжение читайте по ССЫЛК
ЧАСТЬ 2
Наталья Павловна вошла в избушку у реки, даже не поздоровавшись. В комнате пахло чадом, сыростью и болезненным жаром. На кровати, под старым пальтишком, метался маленький Артёмка. Губы его пересохли, а щеки горели пунцовым румянцем.
Старуха подошла к постели, положила шершавую руку на лоб мальчишки и нахмурилась.
— Стынь в доме, — строго сказала она. — Довела ребёнка. Натопи печь да натри его уксусом, а я отвар заварю.
Оксана, сглатывая слезы, бросилась исполнять приказания. Несколько часов они молча боролись за жизнь мальчика. Наталья Павловна поила Артёмку с ложечки травяным настоем, меняла влажные тряпки на лбу и тихо что-то шептала, словно заговаривала болезнь.
К полуночи дыхание ребёнка стало ровным, жар спал, и он тихо заснул.
Оксана опустилась на табурет у стола, абсолютно выбитая из сил.
— Спасибо вам, Наталья Павловна… — шепнула она. — Кабы не вы…
Свекровь ничего не ответила. Она подошла к красному углу, где в полутьме мерцала единственная лампада перед старой иконой. Глаз старухи случайно упал на маленький тёмный свёрток, спрятанный за окладом, о который Оксана столько лет «обжигала пальцы».
Наталья Павловна протянула руку и достала его.
— Не трогайте! — вскрикнула Оксана, вспыхнув от испуга, и дёрнулась было с места.
Но Наталья Павловна уже развернула пожелтевший от времени кусочек холстины.
Внутри лежала небольшая серебряная ладанка на потёртом шнурке и помятая, сложенная вчетверо записка, написанная торопливым карандашным почерком на куске обёрточной бумаги.
Старуха развернула листок, поднесла его ближе к лампаде, и её глаза расширились.
«Оксаночка, родная моя. Меня отправляют на фронт под Харьков. Если не вернусь — береги себя и нашего первенца. Ладанку передай ему, когда подрастёт. Люблю тебя навек. Твой Артём. Ноябрь, 1943 год».
Руки Натальи Павловны задрожали. Ладанка с глухим звоном упала на деревянный стол. Это была ладанка её старшего сына, её Артёма — та самая, которую она сама повесила ему на шею, когда провожала на войну!
— Это… Артёма? — голос старухи пресекся, став чужим и хриплым. — Моего Артёмки?..
Оксана закрыла лицо руками и тихо, беззвучно заплакала.
Это был первый, самый главный twist той ночи.
Мальчик, которого четыре года вся деревня называла «байстрюком», а Наталья Павловна — «изродком и распутницыным довеском», был родным сыном погибшего старшего брата! Ей, Оксане, было всего девятнадцать, когда старший сын Натальи Павловны перед самым уходом на фронт тайком обвенчался с ней в соседнем селе и просил никому не говорить, пока он не вернется славой и победой, чтобы матери не пришлось стыдиться нищей сироты. А потом пришли вести о его пропаже… Оксана молчала все эти годы, чтобы не бередить рану матери и не казаться приживалкой, выпрашивающей чужой дом и наследство.
Второй twist открылся в ту же минуту, когда в избушку, запыхавшись, вбежал Дмитрий, приведший фельдшера.
Увидев мать с ладанкой в руках и плачущую Оксану, Дмитрий опустил голову и тихо произнёс:
— Мама… Я знал.
Наталья Павловна медленно повернулась к младшему сыну:
— Знал?! И молчал?!
— Артём перед самым последним боем прислал мне письмо, — с болью сказал Дмитрий. — Он написал: «Димка, если меня не станет, побереги Оксану и моего сына. Они — всё, что у меня есть». Я потому и пришёл из армии, потому и жениться на ней решил. Не из жалости, мама. А чтобы исполнить волю брата и защитить его семью от деревенской злобы. А сказать тебе боялся — думал, ты не поверишь, решишь, что мы тебя обманываем ради имущества…
Наталья Павловна стояла посреди хаты, и слезы впервые за много лет катились по её сухим, заветренным щекам. Все её гордость, спесь, жестокие слова и четыре года ненависти рассыпались в пыль.
Она медленно подошла к кровати, на которой мирно спал маленький Артёмка. Присмотрелась в полутьме к его чертам — к широкому лобику, курносому носу, пшеничным вихрам…
И обомлела. Третий twist заключался в том, что перед ней лежала точная, живая копия того самого четырёхлетнего малыша с фотографии, которая висела у неё в горнице! Мальчик был вылитым отцом, а она, ослеплённая гордыней, четыре года не хотела этого замечать.
Наталья Павловна опустилась на колени перед низкой кроватью, прижала к губам маленькую детскую ручку и горько, навзрыд зарыдала:
— Прости меня, внучек… Прости меня, грешную… Прости, Артёмушка…
На следующее утро по Василькову поползли невероятные слухи.
Самая строгая и неприступная женщина в деревне, Наталья Павловна Карелина, лично пришла к низкой избушке у реки с большими деревянными санями. Она сама укутала маленького Артёмку в свою лучшую шаль, взяла за руку Оксану и на глазах у всей опешившей деревни повела их в свой большой, светлый дом.
А когда соседка попыталась вякнуть у плетня про «гулящую», Наталья Павловна отрезала так, что та навек замолчала:
— Заткнись, Марфа! Это не байстрюк. Это Артёма моего сын, плоть от плоти моей. А Оксана — законная невестка и хозяйка в моём доме.
С тех пор в доме Карелиных поселился мир. Дмитрий и Оксана расписались, и младший брат стал настоящим, любящим отцом для племянника, а потом у них родились и свои дети.
Но Артёмка всегда оставался для бабушки главным светом в окне.
Каждый вечер Наталья Павловна сажала внука на колени, показывала ему ладанку и фотографию на стене и тихо рассказывала о том, каким храбрым и добрым был его отец — человек, чья любовь смогла растопить даже самое сурово
е и зачерствевшее материнское сердце.vvvvvvvv
