
ЧАСТЬ 1
«Марина, вы опять паникуете», сказала воспитательница и улыбнулась так, как улыбаются люди, когда хотят, чтобы ты быстрее ушла и перестала задавать неудобные вопросы. «Это просто аллергия. На мандарины. Все дети сейчас с пятнами. У нас в группе вообще эпидемия мандаринов».
Я смотрела на своего сына Кирилла и думала, что если это аллергия на мандарины, то почему у него температура 38,7, почему он чешет руки до крови и почему он всю ночь говорил во сне: «Мама, не выключай свет, там кто то шепчется».
Кириллу шесть лет. Он у меня парень серьёзный. Он не плачет из за царапин. Он один раз упал с велосипеда, разбил коленку до мяса, встал, отряхнулся и сказал: «Нормально, мам, я просто проверял асфальт». А сегодня он сидел на стульчике в раздевалке детского сада и не мог даже надеть куртку. Руки у него были в маленьких красных пятнах. Как будто его покусали комары. В декабре. В Сибири. Где комары уже давно спят и видят сны про лето.
«Ольга Петровна, какие мандарины?» сказала я. «Он мандарины не ел с Нового года. А сейчас март. Вы мне серьёзно говорите про мандарины?»
Она поправила очки и посмотрела на меня, как на маму истеричку из родительского чата. Я знаю этот взгляд. Я его вижу каждый раз, когда спрашиваю, почему у детей в группе холодно, почему они гуляют в мокрых штанах и почему в меню опять макароны.
«Марина, у нас в группе двадцать пять детей. И у половины такие же пятнышки. Вы думаете, я буду каждого обследовать? У нас врач была, сказала, аллергия. Или вирус такой ходит. Сейчас все болеют. Весна, авитаминоз, сами понимаете».
Вирус такой ходит. Вот эта фраза меня и зацепила. Какой вирус? Почему про него никто не говорит? Почему в чате тишина, а в раздевалке половина шкафчиков пустые, потому что дети «болеют дома»?
Я забрала Кирилла домой. В такси он лёг мне на колени и сказал тихо:
«Мам, а в садике ночью кто то ходит. Я слышал. Миша тоже слышал. Мы с ним в тихий час не спали, а слушали».
«Кто ходит, солнышко?»
«Не знаю. Там тётя шепчется. Она говорит: «Тихо, тихо, не плачь». А потом пахнет чем то. Как в больнице. И потом все засыпают. Даже те, кто не хотел спать. Миша сказал, что это привидение. А я сказал, что привидения не пахнут больницей».
Я обняла его крепче. Я обняла его и почувствовала, как он горячий. Как будто у него внутри печка. А руки у него были холодные. И пятна на руках стали ярче. Они стали как маленькие точки, как будто его кололи иголкой.
Дома я измерила температуру ещё раз. 38,9. Я дала ему жаропонижающее. Я позвонила мужу. Муж сказал: «Марина, ну ты опять паникуешь. Ольга Петровна же сказала, аллергия. Дай ему супрастин и пусть спит. Утром всё пройдёт». Утром всё пройдёт. Вот так у нас всегда. Утром всё пройдёт. А ночью Кирилл опять говорил во сне: «Мама, не выключай свет, там кто то шепчется».
Ночью я не спала. Я сидела рядом с Кириллом и смотрела на его руки. Пятна не проходили. Они становились больше. Они чесались. Кирилл чесал их во сне. Он чесал их до крови. Я надевала ему варежки, чтобы он не чесал. Он снимал варежки во сне. Он снимал их и чесал. Я мазала ему руки кремом. Крем не помогал. Я думала, что это не аллергия. Аллергия так не выглядит. Аллергия не даёт температуру 38,9. Аллергия не заставляет ребёнка говорить во сне про тётю, которая шепчется.
Утром я написала в родительский чат. Я написала просто: «Девочки, у кого у детей тоже пятна на руках и температура? У Кирилла 38,9 и пятна. В саду говорят, аллергия на мандарины. Но Кирилл мандарины не ел».
Тишина. В чате была тишина пять минут. Потом десять минут. Потом одна мама написала: «У нас тоже пятна. Но нам сказали, что это от сладкого». Вторая написала: «У нас тоже. Нам сказали, что это ветрянка, только лёгкая». Третья написала: «А нам сказали, что это потница. Потому что в группе жарко». У всех были пятна. У всех были разные диагнозы. У всех воспитательница говорила разное. Одной говорила про сладкое. Второй про ветрянку. Третьей про потницу. Мне про мандарины. Как будто у неё был список отмазок, и она каждому давала свою.
А потом в чат написала мама Миши. Миши, который тоже слышал, как кто то ходит ночью. Она написала: «Марина, удали сообщение. Мне Ольга Петровна звонила. Она сказала, чтобы мы в чате не паниковали. Она сказала, что если мы будем паниковать, то садик закроют на проверку. А куда мы детей денем? У меня работа. У меня нет бабушки. Мне некуда девать Мишу».
Вот оно. Садик закроют на проверку. Вот чего боялась Ольга Петровна. Не детей. Не пятен. Не температуры. А проверки. Она боялась, что садик закроют. Что её накажут. Что её уволят. Поэтому она говорила всем разное. Поэтому она говорила про мандарины. Поэтому она просила мам не паниковать. Потому что паника это проверка. А проверка это страшно.
Я не удалила сообщение. Я написала ещё одно: «Девочки, давайте честно. У кого температура? У кого пятна чешутся? У кого дети говорят, что в тихий час кто то ходит и шепчется?»
И тут чат взорвался. Мама Алисы написала: «У нас температура 39. Нам врач сказала, что это ОРВИ». Мама Тимофея написала: «У нас пятна на ногах тоже. Нам сказали, что это от новых колготок». Мама Вари написала: «А моя Варя говорит, что им в тихий час дают какую то водичку. Говорит, тётя даёт водичку, чтобы они лучше спали. И после этой водички они спят как убитые. Даже те, кто никогда не спит».
Водичка. Тётя даёт водичку, чтобы они лучше спали. Я перечитала это сообщение три раза. Водичка, чтобы лучше спали. В детском саду. Детям шести лет. Дают водичку, чтобы они спали. Какую водичку? Откуда водичка? Почему про водичку никто не говорил родителям? Почему в меню нет водички? Почему в тихий час надо давать водичку, чтобы дети спали? Дети в шесть лет и так спят в тихий час. Или не спят. Но им не надо давать водичку, чтобы они спали как убитые.
Я позвонила маме Миши. Я позвонила ей и спросила: «Что Миша говорил про водичку?»
Она замялась. Она сказала: «Марина, ты только не говори Ольге Петровне, что я тебе сказала. Она мне звонила и просила, чтобы я ничего не говорила. Она сказала, что это просто водичка с мёдом. Что это для иммунитета. Что это народное средство. Что она сама так своих детей поила. И что если я буду рассказывать, то её уволят. А она хорошая. Она же детей любит».
Водичка с мёдом. Для иммунитета. Народное средство. Я сидела и думала, что за народное средство даёт температуру 38,9 и пятна, от которых дети чешутся до крови. Что за мёд такой, после которого дети спят как убитые и говорят во сне, что кто то шепчется. И почему про эту водичку не знают родители. Почему её дают тайно. Почему про неё надо молчать, чтобы воспитательницу не уволили.
Я позвонила Ольге Петровне. Я позвонила ей и сказала спокойно: «Ольга Петровна, скажите, пожалуйста, что за водичку вы даёте детям в тихий час?»
Она молчала. Она молчала так долго, что я подумала, что связь прервалась. А потом она сказала: «Марина, кто вам это сказал? Это Варя придумала. Дети всё придумывают. Никакой водички нет. Вы же знаете, дети фантазёры. Они и про привидения придумывают. И про тётю, которая шепчется. Вы же взрослая женщина. Вы же не будете верить детям?»
Дети фантазёры. Вот так. Дети всё придумывают. Кирилл придумал пятна. Кирилл придумал температуру. Варя придумала водичку. Миша придумал тётю, которая шепчется. Все дети в группе придумывают. А Ольга Петровна говорит правду. Ольга Петровна говорит про мандарины. Ольга Петровна говорит про аллергию. Ольга Петровна говорит, что всё нормально.
«Ольга Петровна, а почему у половины группы пятна?» спросила я. «Дети тоже это придумали? Дети придумали, что у них температура? Дети придумали, что они чешутся до крови?»
«Марина, вы паникуете», сказала она. «Вы опять паникуете. Я вам уже говорила, это аллергия. Это весна. Это авитаминоз. Вы лучше Кириллу супрастин дайте. И не пишите в чат. Вы мам пугаете. Вы панику наводите. Из за вас садик закроют. А куда мы детей денем? Вы об этом подумали?»
Опять про садик закроют. Опять про куда детей денем. Опять я виновата. Я виновата, что я спросила про пятна. Я виновата, что я написала в чат. Я виновата, что я паникую. А Ольга Петровна не виновата. Ольга Петровна, которая даёт детям водичку, не виновата. Ольга Петровна, которая говорит всем разное, не виновата.
Вечером Кириллу стало хуже. Температура поднялась до 39,4. Пятна пошли по ногам. Он плакал и говорил: «Мама, руки горят. Мама, сделай что нибудь». Я вызвала скорую. Скорая приехала быстро. Врач посмотрел на Кирилла, посмотрел на пятна, посмотрел на меня и спросил: «А что ребёнок ел? А что ребёнок пил в саду? А ему что то давали?»
Я сказала про мандарины. Я сказала, что воспитательница говорит, что это аллергия на мандарины. Врач посмотрел на меня и сказал: «Мама, это не аллергия. Аллергия так не выглядит. Это похоже на реакцию на препарат. На какой то препарат, который угнетает нервную систему. У вас в саду детям что то дают? Вы спрашивали?»
Препарат, который угнетает нервную систему. Я сидела и слушала врача, и у меня руки тряслись. Препарат. В детском саду. Детям. Чтобы они спали. Чтобы они не мешали. Чтобы воспитательница могла спокойно сидеть в телефоне, пока дети спят как убитые. Вот для чего водичка. Вот для чего тётя шепчется: «Тихо, тихо, не плачь». Вот почему все засыпают. Даже те, кто не хотел спать.
Врач сказал, что надо сдать анализы. Что надо срочно в больницу. Что надо проверить кровь. Что пятна это реакция. Что температура это реакция. Что если бы я ещё день подождала и давала супрастин, то могло быть хуже. Гораздо хуже.
Я повезла Кирилла в больницу. В больнице у него взяли кровь. Врач в больнице сказал то же самое: «Мама, это не аллергия. Это что то другое. Мы сейчас проверим. А вы пока вспомните, что ребёнок пил в саду. Может, вы у других мам спросите? Может, у других детей тоже такое?»
Я написала в чат. Я написала: «Девочки, Кирилл в больнице. Врач говорит, что это не аллергия. Это реакция на препарат. У кого дети тоже в больнице? У кого тоже пятна и температура? Напишите мне в личку. Только не в чат. Потому что Ольга Петровна читает чат».
И мне написали. Мне написали семь мам. Семь мам, у которых дети тоже с пятнами. У которых дети тоже с температурой. У которых дети тоже говорят про водичку. У которых дети тоже спят как убитые после тихого часа. Семь мам, которые боялись писать в чат, потому что Ольга Петровна сказала, что садик закроют. Семь мам, которые давали детям супрастин и ждали, когда пройдёт. Семь мам, которые думали, что они одни паникуют. А оказалось, что паникуют все. Просто все молчат.
Одна мама написала мне: «Марина, у меня есть видео. Моя Варя сняла на планшет, как тётя даёт водичку. Она тайком сняла. Она сказала, что тётя не видела. Там видно, как тётя достаёт из шкафчика бутылочку без этикетки. И даёт каждому по ложечке. И говорит: «Пей, мой хороший, пей. Сейчас будешь спать, как зайчик». Марина, я боюсь это видео показывать. Потому что если я покажу, то Ольгу Петровну уволят. А она же хорошая. Она же детей любит».
Видео. У нас есть видео, как воспитательница даёт детям бутылочку без этикетки. И мама боится его показывать, потому что воспитательницу уволят. Потому что она хорошая. Потому что она детей любит. Любит так, что даёт им препарат, от которого у них температура 39 и пятна до крови. Вот так любит.
Я попросила маму Вари прислать мне видео. Она прислала. Я открыла видео и увидела то, от чего у меня похолодело внутри. Я увидела, как Ольга Петровна достаёт из шкафчика бутылочку. Бутылочку без этикетки. Белую. Маленькую. Как в аптеке. Она наливает из неё в ложечку что то. Что то прозрачное. И даёт каждому ребёнку. И каждый ребёнок пьёт. И каждый ребёнок ложится. И каждый ребёнок засыпает. А Ольга Петровна садится на стул, достаёт телефон и начинает листать ленту. Она листает ленту, пока дети спят. Пока дети спят как убитые. Пока у них поднимается температура. Пока у них чешутся руки.
И в конце видео Варя шепчет: «Мама, я не пила. Я выплюнула в платочек. Потому что мне было горько. И потому что после этой водички у меня болит голова. И потому что я не хочу спать, как зайчик. Я хочу играть».
Варя не пила. Варя выплюнула в платочек. И у Вари не было пятен. У Вари не было температуры. У Вари не было ничего. Потому что она не пила водичку. Вот доказательство. Вот всё. Вот почему у одних детей пятна, а у других нет. Потому что одни пили, а другие выплюнули.
Я сидела в больнице рядом с Кириллом. Кирилл спал. Он спал и не чесался. Потому что ему поставили капельницу. Потому что ему дали лекарство. Потому что в больнице ему не давали водичку. И я думала, что делать дальше. Я думала, что если я покажу это видео Ольге Петровне, она скажет, что это монтаж. Что это не она. Что это не её бутылочка. Что Варя всё придумала. Я думала, что если я покажу это видео заведующей, она скажет, что это народное средство. Что это водичка с мёдом. Что я паникую. Я думала, что если я никому не покажу, то завтра другие дети опять выпьют водичку. Завтра другие дети опять будут спать как убитые. Завтра у других детей опять будет температура.
И тут мне позвонила мама Вари. Она позвонила и сказала дрожащим голосом: «Марина, удали видео. Удали срочно. Мне только что звонила Ольга Петровна. Она сказала, что знает, что Варя снимала. Она сказала, что если я кому то покажу это видео, то Варю выгонят из садика. Она сказала, что Варя больше не будет ходить в этот садик. Она сказала, что у неё есть связи. Что она договорится. Марина, я боюсь. Я не хочу, чтобы Варю выгнали. У меня работа. Мне некуда девать Варю».
Ольга Петровна звонила маме Вари. Ольга Петровна знала, что Варя снимала. Ольга Петровна угрожала. Она угрожала выгнать ребёнка из садика, потому что ребёнок снял, как она даёт детям бутылочку без этикетки. Она не испугалась, что её поймали. Она испугалась, что её видео покажут. И она начала угрожать мамам. Потому что мамы боятся, что садик закроют. Потому что мамам некуда девать детей. Потому что мамы молчат.
Я посмотрела на Кирилла. Он спал. Он спал спокойно. У него не было температуры. У него не чесались руки. Потому что ему не давали водичку. И я поняла, что я не могу молчать. Я не могу удалить видео. Я не могу ждать, пока другие дети выпьют водичку. Я должна что то сделать. Но что? Кому показать видео? Заведующей, которая дружит с Ольгой Петровной? Полиции, которая скажет, что это не их дело? Прокуратуре? Мамам, которые боятся, что садик закроют?
И в этот момент в палату зашёл врач. Он зашёл и сказал: «Мама, у нас результаты анализов. Вы присядьте. Вам надо это услышать. У вашего сына в крови нашли то, что не должно быть в крови ребёнка шести лет. Вы понимаете, что это значит?»
ЧАСТЬ 2
«Мама, у нас результаты анализов. Вы присядьте. Вам надо это услышать. У вашего сына в крови нашли то, что не должно быть в крови ребёнка шести лет. Вы понимаете, что это значит?»
Я присела. Я присела на стул рядом с кроватью Кирилла. Кирилл спал. Он спал спокойно, потому что ему поставили капельницу. У него не было температуры. У него не чесались руки. А врач стоял и смотрел на меня так, как смотрят, когда хотят сказать что то страшное, но не знают, как сказать, чтобы мама не упала в обморок.
«У вашего сына в крови нашли фенобарбитал», сказал врач. «Это препарат, который дают взрослым при эпилепсии. Или при сильной бессоннице. Детям его не дают. Детям его дают только в больнице, под контролем врача, в очень маленьких дозах. А у вашего сына доза как у взрослого. Как будто он пил его каждый день. В течение месяца. Вы понимаете? Кто то давал вашему сыну фенобарбитал каждый день в течение месяца».
Фенобарбитал. Я не знала, что это такое. Я знала только, что это страшное слово. Что это не водичка с мёдом. Что это не народное средство. Что это не аллергия на мандарины. Что это препарат, который угнетает нервную систему. Препарат, от которого дети спят как убитые. Препарат, от которого у детей пятна и температура. Препарат, который Ольга Петровна давала детям в тихий час из бутылочки без этикетки.
«Доктор, а это опасно?» спросила я. Голос у меня дрожал. Я держала Кирилла за руку. Рука была тёплая. Не горячая. Не холодная. Просто тёплая.
«Опасно», сказал врач. «Если бы вы ещё неделю подождали и давали ему супрастин, то у него могла бы быть передозировка. У него могла бы остановиться дыхание во сне. Вы вовремя привезли. Вы молодец, что не поверили в аллергию. Вы молодец, что написали в чат. Вы молодец, что не стали ждать, пока пройдёт само».
Я не была молодец. Я была мама, которая сначала поверила Ольге Петровне. Которая сначала дала Кириллу супрастин. Которая сначала думала, что она паникует. Которая сначала думала, что она мама истеричка из родительского чата. Я поверила воспитательнице, а не своему сыну. Сын говорил мне, что в садике кто то шепчется. Сын говорил мне, что после водички все засыпают. А я думала, что он фантазирует. А он не фантазировал. Он говорил правду.
Врач сказал, что надо сообщить в полицию. Что надо сообщить в Роспотребнадзор. Что надо сообщить заведующей. Что это не просто аллергия. Что это отравление детей. Что это преступление. И он сказал, что он сам сообщит, потому что он обязан. Потому что у него есть результаты анализов. Потому что у него есть ребёнок, в крови которого фенобарбитал.
Я позвонила мужу. Я позвонила ему и сказала: «Кирилл в больнице. У него в крови фенобарбитал. Ему давали препарат в саду. Ольга Петровна давала. У нас есть видео. Приезжай».
Муж приехал через полчаса. Он приехал бледный. Он приехал и сказал: «Марина, это правда? Это точно? Может, это ошибка? Может, в лаборатории перепутали? Ольга Петровна же хорошая. Она же двадцать лет работает. Она же детей любит. Она же не могла».
Опять Ольга Петровна хорошая. Опять она детей любит. Опять она двадцать лет работает. Все говорят, что она хорошая. Все говорят, что она детей любит. А я сижу в больнице с ребёнком, в крови которого фенобарбитал, и слушаю, что она хорошая. Она хорошая так, что даёт детям препарат для взрослых, чтобы они спали и не мешали ей листать ленту в телефоне. Вот какая она хорошая.
«Муж, ты мне веришь?» спросила я. «Ты веришь врачу? Ты веришь анализам? Ты веришь видео, где она даёт детям бутылочку без этикетки? Или ты веришь Ольге Петровне, которая говорит, что это водичка с мёдом?»
Муж молчал. Он молчал и смотрел на Кирилла. Кирилл спал. Он спал и дышал ровно. А муж смотрел на него и плакал. Он плакал тихо, чтобы я не видела. Но я видела. Я видела, что он понял. Что он поверил. Что он больше не будет говорить, что я паникую.
Вечером в больницу приехала мама Вари. Она приехала с Варей. Варя держала в руках платочек. Тот самый платочек, в который она выплюнула водичку. Мама Вари сказала: «Марина, я не удалила видео. Я не удалила. Я его сохранила. Я его скопировала. Я его отправила себе на почту. И я его отправила мужу. И я больше не боюсь. Потому что у Кирилла в крови нашли препарат. Потому что это не водичка с мёдом. Потому что Ольга Петровна угрожала мне, что Варю выгонят. А я не буду молчать, когда моему ребёнку угрожают».
Мы сидели в коридоре больницы и смотрели видео ещё раз. Мы смотрели, как Ольга Петровна достаёт бутылочку. Как она даёт каждому ребёнку по ложечке. Как она говорит: «Пей, мой хороший, пей. Сейчас будешь спать, как зайчик». Как она потом садится и листает телефон. Мы смотрели и понимали, что это не народное средство. Что это не мёд. Что это преступление. Что она делала это каждый день. В течение месяца. А может, и дольше. А может, и год. А может, она делала это всегда. А мы не знали. А мы думали, что дети просто хорошо спят в тихий час. А мы радовались, что дети в саду хорошо спят. А мы говорили: «Ой, какая хорошая воспитательница, у неё дети все спят». А дети спали не потому, что она хорошая. А потому, что она давала им фенобарбитал.
На следующий день в садик приехала проверка. Приехала полиция. Приехал Роспотребнадзор. Приехала заведующая из управления образования. Они зашли в группу и увидели шкафчик. Тот самый шкафчик, где стояла бутылочка без этикетки. Бутылочка была там. Ольга Петровна не успела её спрятать. Она не успела её выбросить. Потому что она думала, что мамы молчат. Потому что она думала, что мамы боятся, что садик закроют. Потому что она думала, что я паникую и никому не поверят. А я не молчала. Я показала видео. Я показала анализы. Я показала семь мам, которые тоже написали, что у их детей пятна и температура.
Ольга Петровна стояла в группе и говорила: «Это не моё. Это мне подбросили. Это дети придумали. Это Марина всё придумала. Она же паникёрша. Она же истеричка. Она же в чате панику наводила. Она же хотела, чтобы садик закрыли. Вы ей не верьте. Вы мне верьте. Я двадцать лет работаю. Я детей люблю».
Двадцать лет. Она двадцать лет работает. Двадцать лет она даёт детям водичку. Двадцать лет родители думают, что она хорошая. Двадцать лет дети спят как убитые. Двадцать лет мамы радуются, что дети в саду хорошо спят. А дети не спят. Дети отключаются от препарата. Дети, которым дают фенобарбитал, не спят. Они теряют сознание. Они не видят сны. Они не отдыхают. Они просто лежат и не могут проснуться. А воспитательница в это время листает телефон. А заведующая в это время говорит, что в садике всё хорошо. А мамы в это время думают, что у детей аллергия на мандарины.
Заведующая тоже говорила, что ничего не знала. Она говорила: «Я не знала, что Ольга Петровна даёт детям что то. Я думала, что это водичка с мёдом. Она мне говорила, что это народное средство. Что это для иммунитета. Я ей верила. Она же двадцать лет работает. Она же опытная». Заведующая верила. Все верили. Все верили Ольге Петровне, потому что она двадцать лет работает. А детям не верили. Детям говорили, что они фантазёры. Детям говорили, что они придумывают. А дети говорили правду.
Полиция забрала бутылочку на экспертизу. Экспертиза показала, что в бутылочке фенобарбитал, разведённый водой. Что Ольга Петровна разводила препарат водой и давала детям по ложечке. Что доза была такая, чтобы дети спали два часа. Чтобы они не мешали. Чтобы они не шумели. Чтобы она могла спокойно сидеть. Она сказала полиции: «А что мне делать? У меня двадцать пять детей. Двадцать пять. Я одна. Мне никто не помогает. Нянечка уволилась. Я одна с двадцатью пятью детьми. Они не спят. Они бегают. Они кричат. Они дерутся. Я не справляюсь. Я устала. Я дала им водичку, чтобы они поспали. Чтобы я отдохнула. Я же не хотела им навредить. Я же хотела, чтобы они поспали. Я же детей люблю».
Она устала. Она не справлялась. У неё двадцать пять детей. У неё нет нянечки. Ей никто не помогает. Поэтому она давала детям фенобарбитал. Потому что она устала. Потому что она хотела отдохнуть. Потому что дети ей мешали. Она хотела отдохнуть, а дети хотели играть. И она выбрала себя. Она выбрала свой отдых. А не детей. Она выбрала, чтобы дети спали как убитые, а она листала телефон. Она выбрала, чтобы у детей была температура и пятна, а она могла посидеть в тишине.
Я слушала её и думала, что если она устала, то она должна была уволиться. Если она не справляется с двадцатью пятью детьми, то она должна была сказать заведующей: «Я не справляюсь. Дайте мне помощника. Или я ухожу». А не давать детям препарат. Не травить детей. Не говорить мамам, что это аллергия на мандарины. Не угрожать мамам, что их детей выгонят из садика, если они будут рассказывать. Усталость не оправдывает отравление. Усталость не оправдывает, что мой сын лежал в больнице с капельницей. Усталость не оправдывает, что у семи детей в крови фенобарбитал.
В больнице Кирилл пролежал неделю. Неделю ему ставили капельницы. Неделю ему брали кровь. Неделю он не чесался. Неделю у него не было температуры. Потому что ему не давали водичку. Потому что в больнице ему давали только то, что назначил врач. И через неделю врач сказал: «Мама, Кирилл здоров. Он может идти домой. Только больше не водите его в этот садик. И не давайте ему никакую водичку. И если у него опять будут пятна, сразу к нам».
Мы забрали Кирилла домой. Дома он спросил меня: «Мама, а я больше не пойду в садик? А Миша? А Варя? А они тоже больше не пойдут? А тётя, которая давала водичку, её посадят?»
Я не знала, что ответить. Я не знала, посадят её или нет. Я знала только, что её уволили. Что её уволили в тот же день, когда пришла проверка. Что заведующую тоже уволили. Что садик закрыли на месяц на проверку. Что все мамы теперь сидят дома с детьми и не знают, куда их девать. Что мама Миши, которая боялась, что садик закроют, теперь сидит дома с Мишей и говорит: «Марина, ты была права. Хорошо, что ты не молчала. Хорошо, что ты написала в чат. Если бы ты молчала, то наши дети и дальше пили бы эту водичку. А мы бы и дальше думали, что это аллергия на мандарины».
Мама Вари тоже сказала: «Марина, спасибо, что ты не удалила видео. Спасибо, что ты не испугалась. Спасибо, что ты поверила детям. Потому что я сначала не верила Варе. Я думала, что она придумала. Я думала, что она фантазирует. А она говорила правду. Она выплюнула водичку в платочек, потому что ей было горько. Потому что она поняла, что это не мёд. А я ей не верила. Я верила Ольге Петровне. А надо было верить дочери».
Мы с мамами создали новый чат. Чат без Ольги Петровны. Чат, где мамы пишут правду. Где мамы не боятся, что садик закроют. Где мамы пишут: «У моего ребёнка пятна». И другие мамы не говорят: «Не паникуй». А говорят: «Иди к врачу. Сдай анализы. Не давай супрастин. Не жди, пока пройдёт». Потому что мы поняли, что молчать нельзя. Что если молчать, то дети будут пить водичку. Что если молчать, то воспитательница будет и дальше листать телефон, пока дети спят как убитые. Что если молчать, то у детей в крови будет фенобарбитал. А мы не хотим молчать. Мы хотим, чтобы наши дети были здоровы. Мы хотим, чтобы наши дети спали, потому что они устали, а не потому, что им дали препарат. Мы хотим, чтобы наши дети играли в тихий час, если они не хотят спать. А не спали, как зайчики, потому что тётя дала им водичку.
Кирилл теперь ходит в другой садик. В другой садик, где в тихий час никто не даёт водичку. Где воспитательница не говорит: «Пей, мой хороший, пей». Где дети спят, если хотят спать. А если не хотят, то они тихо рисуют. Где в группе не двадцать пять детей, а пятнадцать. Где есть нянечка. Где воспитательница не устаёт. Где воспитательница не листает телефон, пока дети спят. Где воспитательница играет с детьми. Где воспитательница не боится проверки. Потому что там нечего проверять. Там нет бутылочки без этикетки. Там нет фенобарбитала. Там есть только дети. И воспитательница, которая их любит по настоящему. Которая любит их так, что не даёт им препарат, чтобы они спали. Которая любит их так, что даёт им играть, даже если она устала. Которая любит их так, что говорит мамам правду, а не про мандарины.
А Ольга Петровна? Ольга Петровна сейчас под следствием. Она ждёт суда. Она говорит, что она не виновата. Что она устала. Что у неё было двадцать пять детей. Что ей никто не помогал. Что она хотела, чтобы дети поспали. Что она детей любит. Но суд решит, любит она детей или нет. Суд решит, можно ли давать детям фенобарбитал, потому что ты устала. Суд решит, можно ли говорить мамам, что это аллергия на мандарины, когда у детей в крови препарат. Суд решит, можно ли угрожать мамам, что их детей выгонят, если они расскажут правду.
А я теперь верю Кириллу. Я верю ему, когда он говорит, что в садике кто то шепчется. Я верю ему, когда он говорит, что после водички болит голова. Я верю ему, когда он говорит, что не хочет спать, как зайчик. Потому что дети не фантазёры. Дети говорят правду. Дети говорят то, что видят. Дети говорят то, что чувствуют. А взрослые должны им верить. Взрослые должны не говорить: «Ты паникуешь». Взрослые должны говорить: «Я тебе верю. Я тебя слушаю. Я тебя защищу». Потому что если взрослые не будут верить детям, то кто будет верить? Если мама не поверит сыну, то кто поверит? Если мама скажет: «Это аллергия на мандарины», то кто скажет: «Это не аллергия»?
Я больше никогда не скажу Кириллу, что он паникует. Я больше никогда не скажу ему, что он придумывает. Я больше никогда не скажу ему: «Утром всё пройдёт». Потому что утром может не пройти. Потому что утром может быть хуже. Потому что утром в крови может быть фенобарбитал. Я буду говорить ему: «Сынок, я тебе верю. Сынок, я рядом. Сынок, я никому не дам тебя обидеть. Ни воспитательнице, ни заведующей, ни кому то, кто даст тебе водичку, чтобы ты спал, как зайчик».
И Кирилл теперь спит спокойно. Он спит и не говорит во сне: «Мама, не выключай свет, там кто то шепчется». Он спит и не чешет руки до крови. Он спит и не боится. Потому что в его садике никто не шепчется. Потому что в его садике никто не даёт водичку. Потому что в его садике никто не говорит: «Тихо, тихо, не плачь». Потому что в его садике можно плакать. Можно не спать. Можно играть. Можно быть ребёнком. А не зайчиком, который спит после водички.