Купленная душа: как Агаша вырвалась на волю

Агаша
Часть первая. Votre ami
a vécu un moment dans l’histoire de son empire, et dans le sud de l’année de Venise — il y a beaucoup de choses à faire. lieu. Весть о муже пришла не с ветром, не с письмом — принёс её чужой человек, который, сняв шапку на пороге, мял её в руках дольше, чем следовало, прежде чем вымолвить роковое:

— Царствие Небесное Петру Алексеевичу… Под Кромами его пуля нашла.

Анна не закричала. J’ai juste pensé qu’il y avait un demi-siècle pour qu’Agacha soit vraiment, c’est ce qui s’est passé. Un jour, je viens de nous voir, j’ai été sur le gâteau et j’ai été dans le prochain week-end, il n’y a pas d’espace, un homme n’a pas trouvé de spa. Рядом стояла пустая клеть, скрипела несмазанная калитка, и где-то в темноте вздыхала уставшая за день корова — единственная кормилица, помимо худых, как спички, рук самой Анны.

Aujourd’hui — c’est ce qui s’est passé, pour que vous puissiez vous en sortir, vous allez pouvoir vous en sortir. Anna a dit. Il y a une épine dans le pied : il y a des choses qui se passent dans l’eau vive, j’ai des pieds dans les bois, ce n’est pas du plat. Il s’agit d’un produit — il y a beaucoup de gens, une couronne de marchandises, une étoile, pas de papier cartonné.

Agasha, глядя на мать, взрослела не по дням, а по часам. En pensant à votre femme qui s’est occupée de votre cœur, vous pouvez le faire en argent et en argent : si vous voulez l’acheter et en valoriser la peine, aujourd’hui Je pense que vous allez travailler sur votre club.

Il n’y a pas d’eau chaude sur le gâteau. Il en a résulté qu’ils étaient avec de nombreux verres et qu’ils ne l’étaient pas. Le vétérinaire n’est pas là pour vous aider à le faire – c’est votre maison. Anne avec Agasheï a choisi de s’occuper de son hôtel, et elle s’est engagée à se consacrer à notre projet d’être dans le premier hôtel, alors tu es mon mari. Je l’ai découvert ensuite, et c’est aussi lui qui s’est occupé de lui.

Ivan Veresov est arrivé dans son appartement à l’âge de son père. Ils sont entrés dans le magasin, avec des gens et des gens fous. Vous avez la possibilité de vous connecter avec le robot et de l’utiliser pour votre travail. Il y a longtemps, Gregory, il est maintenant en mesure de se rendre à l’hôtel — pour les machines installées, pour les années.

— Чего одна маешься? — спросил Иван просто, без ужимок. — C’est toi qui es, et mon ami n’est pas gentil. Je t’en prie. Je vous en prie, et je n’en ai pas besoin.

Anna, измождённая нуждой и одиночеством, согласилась. Повенчались они в мае, в той единственной церкви, что ещё не закрыли, и перебраLISь всей семьёй к Ивану — изба у него была справная, крытая тёсом, с крепкими стенами.

Il n’y a pas de place pour le nouveau dôme. Mais, bien sûr, ce n’est pas un projet, ce n’est pas la peine. Il y a peu d’heures à l’écran, la femme s’est mise à se sentir bien. Je pense que c’est ce qui se passe. Он звал её то «эй, девка», то «Агафья» — с ледяным, отстранённым спокойствием. S’il y a quelque chose que vous avez dit à la maison, vous pouvez dire: «Ну, для сироты приютской сойдёт». Il: « Руки у тебя, Агафья, не из того места растут. Je suis arrivé à deux âges et je suis parti, et j’ai vu, à toi…»

Мать не замечала. Или не хотела замечать. Анна была благодарна мужу за крышу над головой, за то, что в доме появилась еда, за то, что она больше не одна. А слова… Слова — это не побои, верно?

Григорий впервые приехал через год. Высокий, плечистый девятнадцатилетний парень с ясными глазами и твёрдым рукопожатием. Он привёз гостинцы: отцу — добрый табак, мачехе — платок, а Агаше — пряники.

Увидев, как отец цыкнул на падчерицу за то, что та, по его мнению, не так подала воду, Григорий нахмурился.

— Ты чего девчонку обижаешь, батя?

— А кто обижает? — искренне удивился Иван. — Я её пальцем не тронул. Ишь ты, заступник выискался.

— Пальцем не тронул, а взглядом прибиваешь, — негромко, но веско ответил сын.

Иван хотел вспылить, но сдержался — Григорий был ему не чужой, а кормилец, с его помощью они и поднялись. Только буркнул:

— Молод ещё меня учить.

Григорий стал наведываться чаще. То помочь по хозяйству, то просто проведать. Он сам не мог объяснить, почему его тянет в эту избу, где всё ему знакомо, но где живёт чужая девочка с печальными глазами. Может, потому что она напоминала ему самого себя в детстве — такого же неприкаянного после смерти матери? А может, потому что в её глазах он видел что-то большее, чем просто благодарность за пряник.

Часть вторая. Товар лицом
Летом двадцать шестого года Агаше — ей уже исполнилось шестнадцать — приснился странный сон. Будто идёт она по полю, рожь высокая, колосья золотые, и кто-то зовёт её по имени, но не «Агафья», а ласково: «Агашенька». Она обернулась, а там Григорий стоит, в белой рубахе, и руку тянет. Протянула она свою — и проснулась от громких голосов в горнице.

Спросонья не сразу поняла, что это не сон. Голоса были настоящие: материн, отчима и ещё кого-то чужого, басовитого, с нахрапистыми нотками. Агаша накинула платок и прильнула к щели в дощатой перегородке.

В горнице сидел Захар Крупнов. Тот самый, которого в селе звали «кулаком» за глаза, а в лицо величали по батюшке. Мужик плотный, с окладистой бородой и цепкими, как репьи, глазами. Рядом с ним топтался его сын Арсений — долговязый, прыщавый парень, который уже успел погулять с двумя местными девками, после чего обеих пришлось спешно выдавать замуж.

— Сватать твою дочь пришёл, Анна, — без обиняков заявил Захар. — За моего Арсения. Чего ей тут сидеть? Девка на выданье, работящая, мы её в обиде не оставим.

Анна побледнела:

— Захар Ильич, да что вы? Молодая она ещё, шестнадцать всего.

— Самый сок, — осклабился Крупнов. — Я свою Марфу в пятнадцать взял, и ничего — нарожала четверых. А твоя, как я погляжу, и статна, и лицом бела, и руки при деле. Для нашего хозяйства такая невестка — клад. Мы за ней, как за родной, будем. Да и вам, поди, не лишнее подспорье.

И тут подал голос Иван:

— Дело говорит Захар Ильич, Анна. Лучше партии не придумать. Крупновы — люди уважаемые. Да и нам легче станет.

— А то! — подхватил Захар. — Я за невесткой не постою. Корову дам, первотелку ярославскую. К ней три десятка кур и тканей на приданое. Думайте, люди добрые. Не прогадаете.

Агаша, услышав про корову, чуть не рассмеялась сквозь слёзы. Её оценили. Прямо как на базаре. Стоимость живого человека — бурёнка да птица.

Она выскочила из-за перегородки, забыв про приличия:

— Это что ж вы меня, как скотину, меряете? Я за него не пойду!

Захар крякнул, Иван нахмурился, а Анна всплеснула руками:

— Дочка, как ты с людьми разговариваешь?

— А как они со мной? Корову за меня дают! Я что, вещь?

Арсений, до этого молчавший, хмыкнул и уставился на Агашу с неприятным любопытством. Ей стало дурно от этого взгляда.

— Строптива, — заметил Захар. — Это ничего. В нашем доме быстро обломается.

Иван поднялся, одёрнул рубаху:

— Пойдёшь, Агафья. Здесь не спрашивают. Мать с отцом виднее, что для тебя лучше.

— Ты мне не отец! — выкрикнула она.

Иван замахнулся, но сдержался при госте. Только процедил сквозь зубы:

— Всё, разговор окончен. Спасибо, Захар Ильич, за честь. Мы подумаем.

Крупнов ушёл, а в доме разразилась буря. Анна плакала, уговаривала, убеждала. Она вспоминала свою молодость:

— Меня тоже за Петра силком отдавали, я ревела, убежать хотела. А ведь полюбила же! И ты полюбишь, Агашенька. Зато жить будешь в достатке, под крышей крепкой, дети пойдут — горя не узнаешь. А здесь что? У нас — шаром покати. Отчим, сама видишь, не жалует. Неужели лучше век в приживалках мыкаться?

Агаша молчала. Молчала три дня. А на четвёртый, когда Иван снова завёл речь и добавил, что «хватит жрать чужой хлеб», она сказала:

— Хорошо. Я согласна.

Она решила, что хуже, чем в этом доме, где она чужая, уже не будет. Ошиблась.

Часть третья. В золотой клетке
Свадьба отгремела на всё село. Крупновы не поскупились: столы ломились от еды, самогон лился рекой, гармошка играла до упаду. Агаша, в тяжёлом парчовом сарафане, с фатой, закрывающей лицо, чувствовала себя не невестой, а жертвой, которую ведут на заклание.

В первую брачную ночь Арсений был пьян и груб. Агаша лежала, глядя в потолок, и считала удары собственного сердца, молясь, чтобы это скорее кончилось. А наутро свекровь, Марфа Ильинична, женщина с тонкими, поджатыми губами и глазами-щелями, растолкала её затемно:

— Вставай, соня. Коровы заждались. У нас не залёживаются.

Так началась её новая жизнь. Клетка оказалась не золотой, а просто клеткой, хотя и крепко сбитой, с толстыми прутьями. Работы было столько, что Агаша валилась с ног. Дом Крупновых стоял на зависть всему селу: просторный, пятистенок, с резными наличниками, с амбаром, полным добра, с конюшней и птичником. Но всё это великолепие держалось на костях батраков и теперь — на костях молодой невестки.

Арсений оказался не столько злым, сколько бесхарактерным. Он не заступался за жену перед матерью, отмалчивался, когда та пилила Агашу с утра до ночи. Он мог прийти под утро, пропахший чужими бабами и сивухой, плюхнуться на кровать и захрапеть, даже не взглянув на неё. И Агаша была этому рада. Страх перед близостью с ним сменился равнодушием, а равнодушие — тихой ненавистью.

— Яловая ты, — шипела свекровь, видя, что невестка не понесла и через год. — Пустоцвет! На что ты нам, бесплодная?

Агаша молчала, скрывая улыбку. Она знала, почему не беременеет.

Ещё в первые месяцы замужества она пошла к бабке Шуре, жившей на краю села. Старуху считали ведьмой, побаивались, но ходили тайком. Агаша упала ей в ноги:

— Бабушка, помоги! Не хочу от нелюбимого детей рожать. Дай травы какой, чтобы не понести.

Баба Шура долго смотрела на неё выцветшими глазами, потом вздохнула:

— Тяжкую долю ты себе выбираешь, девка. Бездетную в деревне за человека не считают. Съедят тебя свекры.

— А с детьми — и подавно съедят, — горько ответила Агаша. — Дай травы, бабушка. Христа ради.

Старуха дала. И Агаша пила отвар тайком, радуясь каждым месячным, как подарку судьбы.

Часть четвёртая. Гроза
Осенью двадцать восьмого года по губернии поползли слухи. Сначала тихие, как шелест листвы, потом всё громче, тревожнее: раскулачивание. Слухи вползали в избы, леденили души. Крупнов, привыкший быть первым на селе, хорохорился:

— Меня не тронут! У меня в исполкоме сват сидит. Я излишки сдаю, налоги плачу больше всех. Кто землю пахать будет, если меня убрать?

Марфа вторила мужу, но в голосе её уже звучала тревога. По ночам они начали прятать добро: иконы в старых окладах увозили к дальней родне, кожи, ткани, муку — рассовывали по тайникам. О том, что могут выслать, старались не думать.

Григорий, который к тому времени уже прочно обосновался в городе и работал на заводе, приехал в село как раз в те дни. Встретился с другом детства — Ефимом, сыном председателя сельсовета. Посидели, поговорили, и Ефим, под хмельком, сболтнул лишнего:

— На ваших Крупновых бумаги готовят. И на вас, Вересовых, тоже, но вы вроде как середняки, а Крупновы — под высылку. Точно знаю.

Григорий похолодел. Не за себя — за Агашу.

Наутро, едва рассвело, он прокрался огородами к дому Крупновых. Знал, что она встаёт раньше всех — идёт доить коров. Затаился у плетня.

Агаша вышла с подойником, бледная, с кругами под глазами, но всё такая же родная сердцу.

— Агаша! — позвал он тихо.

Она вздрогнула, обернулась, выронила подойник.

— Гриша? Ты… как?

— Слушай меня, времени мало. Крупновых завтра-послезавтра раскулачат и вышлют. В Сибирь. Тебя тоже как жену Арсения. Бежать тебе надо. Сейчас.

Агаша побледнела ещё сильнее:

— Как бежать? Куда? А мама?

— Мать через меня знать будет. В город поедем. Я всё устрою. Документы новые сделаем. Только решайся сейчас.

В этот момент из дома раздался голос Марфы, и Агаша, шепнув: «Жди у дуба на выгоне в полдень», — скрылась в коровнике.

Уйти было почти невозможно. День тянулся бесконечно. Свекровь гоняла её по дому, Арсений, как назло, никуда не уходил. Агаша улучила момент, когда все разошлись: Марфа — к дочери, Захар — в поле, Арсений — в сельсовет. Схватив узелок с самым необходимым, она, крадучись, покинула дом, ставший ей тюрьмой.

У старого дуба её ждал Григорий. Увидев её, запыхавшуюся, с испуганными глазами, он схватил её за руку и потащил в лес.

— Быстрее, пока не хватились.

Они шли весь день и часть ночи, вышли на полустанок и сели в товарняк, идущий в город. Только там, в темноте вагона, гремящего на стыках рельс, Агаша разрыдалась — впервые за долгие годы. Григорий обнял её, прижал к себе, и она чувствовала, как бьётся его сердце — сильно, часто, неспокойно.

— Всё будет хорошо, — шептал он. — Я с тобой.

Часть пятая. Полина
В городе Григорий привёл её к знакомому мастеровому — Давиду, который за деньги делал любые документы.

— Фамилию сменим, — деловито сказал Григорий. — Будешь не Агафьей Семёновой, а Полиной Румянцевой. Петровна — по батюшке оставим. А в графе «муж»… — он запнулся, — я буду. Румянцева Полина Петровна, жена Румянцева Григория Ивановича.

Агаша — теперь уже Полина — удивлённо подняла брови:

— Как жена?

— А так. Проще. У меня комната в общежитии. Если ты просто беглянка, кто я тебе? Чужой мужик? А так — муж и жена, ни у кого вопросов.

Давид хмыкнул, но промолчал, делая своё дело.

Комната оказалась крохотной каморкой с одним окном под потолком, с узкой кроватью и топчаном. Григорий постелил себе на полу, сказав:

— Привыкай. Жить будем тесно, но, надеюсь, недолго. Я на заводе, ты на фабрику устроишься. Прорвёмся.

Первое время Полина ходила сама не своя. Боялась, что за ней придут, что найдут. Но дни шли, никто не являлся. Григорий съездил в село через неделю и вернулся с новостями.

— Крупновых раскулачили. В ту же ночь, как ты ушла. Всё описали, их самих погрузили в теплушки и увезли. Говорят, в Нарымский край. Арсений рвал и метал, искал тебя, к нам в дом ломился. Но мы молчали, сказали, знать не знаем. Мать твоя в ноги мне кинулась, как узнала, что ты жива. Плакала.

Полина слушала и чувствовала странную пустоту. Ни жалости к Арсению, ни страха. Только облегчение. Клетка захлопнулась за ней навсегда.

Она устроилась на фабрику прядильщицей. Грохот станков, пыль, пот, ватные ноги к концу смены — но это была её работа, за которую она получала свои деньги. И каждый вечер она возвращалась в крохотную комнату, где её ждал Григорий.

Они жили как муж и жена. Сначала неловко, стесняясь друг друга, потом всё естественнее. Полина вдруг поняла, что не знала раньше, что такое любовь. С Арсением была только боль и отвращение. С Григорием — тепло, защита, нежность. Он был первым мужчиной, от которого она не пряталась, к которому тянулась сама.

Когда она впервые осталась с ним, не по обязанности, не из страха, а по собственному желанию, она плакала у него на плече:

— Я и не знала, Гриша, что так бывает. Что можно хотеть быть с мужчиной, а не терпеть его.

Григорий целовал её мокрые глаза:

— Глупенькая моя. Хорошо, что ты ушла оттуда. Хорошо, что ты со мной.

Весной тридцатого года Полина поняла, что беременна. Её первой мыслью был страх: а вдруг те травки, что она пила, повредили? Вдруг что-то не так с ребёнком? Но когда она сказала Григорию, тот подхватил её на руки и закружил по комнате, налетел на табуретку, задел ведро с водой.

— Дурак! — засмеялась она сквозь слёзы. — Тише, соседи заругают!

— А плевать на соседей! Сын будет!

— А если дочка?

— Дочку тоже хочу. И сына, и дочку. Много детей хочу, Поля. Чтобы в доме всегда смех звучал.

Они копили деньги, откладывали по копейке. А в тридцать первом, когда Полина была на сносях, пришло письмо от матери. Умерла тётка Григория в соседнем уездном городке, оставив домишко на окраине. Ни детей, ни родни, кроме них.

Григорий поехал, оформил наследство, и они перебрались в собственный дом. Крохотный, старый, с покосившимся крыльцом, но свой! Полина, стоя посреди пустой горницы, гладила рукой бревенчатую стену и улыбалась.

Здесь родился их первенец — Петруша. А через полтора года — Людмила.

Часть шестая. Испытания
Голод тридцать второго — тридцать третьего не обошёл и их городок. Но выжили. Григорий работал сутками, приносил паёк, Полина тоже не сидела без дела, брала подработки. Мать, Анна, приезжала, привозила картошку, сушёные грибы, чем могла помочь. Иван, отчим, помирился с ними после рождения внуков. Приехал, повинился перед Полиной:

— Ты прости меня, Агафья… Полина. Дурак я был. Не видел дальше своего носа. А ты вон какая мать стала, жена. Хорошая.

Полина простила. Не за него, за себя.

В тридцать четвёртом Иван умер — сердце остановилось. Григорий поехал на похороны, а вернулся с матерью. Анна, овдовев во второй раз, осталась одна в селе. Да и колхозы уже вовсю разворачивались, единоличников не жаловали. Она продала избу сельсовету под жильё для приезжих специалистов и перебралась к дочери. Внуки стали её отрадой, спасением от тоски.

А в тридцать пятом случилось несчастье. На заводе руку Григория затянуло в трансмиссию. Крики, кровь, больница. Сухожилия на трёх пальцах были повреждены, указательный пришлось ампутировать.

Григорий вернулся домой мрачнее тучи.

— Кто я теперь? Калека. Ни жене не работник, ни детям…

Полина обняла его:

— Ты у меня живой. Рука цела. А палец… Это ерунда. Мы справимся, слышишь?

Григорий долго не мог прийти в себя, но Полина не отходила, поддерживала, заставляла жить дальше. И он справился. Вернулся на завод, работал не хуже других, а то и лучше — цеплялся за жизнь зубами, показывая всем, что он не калека, а мужчина.

А в сорок первом грянула война.

Григорий рвался на фронт. Пришёл в военкомат, а ему — бронь. «Вы, товарищ Румянцев, на заводе нужнее. Тыл — это тоже фронт». Он рвался, спорил, доказывал, но врачи только развели руками: «Рука не годна». Вернулся домой злой, раздавленный.

Полина впервые за долгие годы увидела его слёзы.

— Все мужики уходят, а я… я тут, как баба, сидеть должен? — выкрикнул он.

— Ты должен жить, Гриша, — тихо ответила она. — Ты должен растить детей. Кормить их. Беречь мать. И работать. Без твоих рук завод встанет. Ты нужен здесь.

Она говорила и верила в каждое слово. Война — это было страшно, это было далеко и близко одновременно, но здесь, в их маленьком доме, было их счастье, которое надо было защитить любой ценой.

Часть седьмая. Возвращение к себе
Война отгремела салютом Победы девятого мая сорок пятого. Григорий и Полина встретили её в цехе. Начальник вбежал с криком, станки замолкли, и сотни людей — женщин, стариков, подростков — закричали, заплакали, обнялись.

Домой они шли под руку по городу, который казался другим: светлым, ожившим. А в доме их ждала Анна с внуками — Петром и Людмилой. Крестилась на икону и шептала благодарственную молитву.

А через год, весной сорок шестого, Полина сидела на крыльце и смотрела, как цветёт старая слива. Розовые лепестки падали на голову Люды, читающей книгу, на плечи Петра, помогающего отцу чинить забор. Григорий, несмотря на искалеченную руку, работал ловко, привычно.

Рядом присела мать, обняла дочь за плечи.

— Хорошо-то как, Поля, — тихо сказала Анна. — Тихо, мирно. Слава Богу.

— Хорошо, мама.

— А ведь я так и не попросила у тебя прощения… За всё. За тот брак. За то, что не уберегла, не отстояла. Прости меня, доченька. Ради Христа прости.

Полина повернулась к матери, посмотрела в её глаза, полные слёз и стыда, и положила голову ей на плечо.

— Я давно простила, мама. Всё, что было, оно меня такой сделало. Крепче, что ли. И Гришу бы не встретила, и детей бы не было. Так что не казни себя.

— А Арсений? — робко спросила Анна. — Он ведь муж твой венчанный. Вы не разведены. Как же перед Богом?

Полина вздохнула и посмотрела в небо, синее-синее, бездонное.

— Бог видит правду, мама. Бог видит, кто кому настоящий муж, а кто — мучитель. Я перед Ним чиста. И перед Гришей тоже. И перед детьми.

Она встала, отряхнула юбку от лепестков сливы и пошла к мужу. Григорий обернулся на её шаги, улыбнулся той самой улыбкой, ради которой она готова была пройти все круги ада.

— Устала? — спросил он.

— Нет. Счастлива, — ответила она.

И это была чистая правда.

Эпилог. Свет тихий
Говорят, что человека нельзя купить. Что душу не обменять на корову, на ткани, на сытую жизнь. Врут. Можно. Покупают и продают каждый день, особенно в лихую годину.

Il n’y a rien à voir avec cette personne qui peut s’occuper de son vol. Ce que vous pouvez faire avec votre groupe, c’est de le faire.

Polina Roumyanceva, sur Agafye Semyonova, s’est occupée de l’amour. Pour la Grande-Bretagne, il n’y a pas de choses à faire, mais c’est un miracle que ce soit. Pour ce garçon, les radios sont allumées dans votre maison dans trois scènes. Alors, tu es prêt et tu es parti.

Les produits sont arrivés à Sibir. Il s’est avéré que l’arsenal était à cet endroit, mais il s’est rendu compte qu’il n’était pas en mesure de le faire. Может, так и было, может, нет — Полина не хотела знать.

C’est votre problème. Ils ont tous un peu de temps pour eux. Les gens s’en occupent, mais ils sont avec Grigori dans le travail et les hommes, et c’est un homme qui aime les hommes. Plusieurs fois, ils sont arrivés à eux.

Жизнь — штука долгая и сложная. Il n’y a pas de moi, ni de l’or, ni de l’or, ni de l’eau. Si vous n’êtes pas amoureux, vous pouvez nous voir. Et donc, ce qui s’est passé sur le cuir et le cuir, peut être l’état du corps sombre. Il est maintenant possible de créer des musiciens et d’en faire d’autres, qui vous parleront, pour eux, de ce monde.

Contes.