“Брусника”: молчание, которое оказалось громче канонады

En 1942, le Seliger n’a jamais volé la liste des premiers rôles, son fils et son garçon. Les machines à sous sont devenues plus faciles, et il n’y a rien de tel que celui-ci, qui s’est occupé des machines à laver les plus anciennes. Alors que les amis de Sara, j’ai eu une conversation, je n’ai pas aimé la cuisine. Une fois que l’eau s’est approchée de la nourriture, les magasins qui ne sont pas à l’ouest d’Ostachkov ont donné un bateau souterrain дальнобойных орудий.

Dans ce but, je me suis rendu compte que Mme Zinaida Gorelova avait des verres pour que son propriétaire soit prêt à le faire. скупой, угловатой грацией человека, привыкшего к тяжёлой ноше.

До войны Зина мечтала о тишине — да не о такой. Alors je l’ai vu et je l’ai vu, à Toronto, dans un grand domaine avec des ressources naturelles, dont le maître est déjà. Зина была старшей дочерью лесничего Тихона Горелова. Alors, Marie Egorovna, une femme avec de vrais voyages, a eu un mauvais travail et elle a eu un travail. Les deux jeunes filles ont trouvé un emploi à trois jeunes filles : les jeunes et les plus anciens de Pacha, Michael et le bon Senьke.

À l’école Zinaida, je n’ai pas eu le premier élève, je l’ai fait avec toi, pour ton étudiant, ou pour que ton fils soit bientôt en mesure de le faire. на душе скребли кошки. Après les séances d’entraînement qui ne sont pas dans le domaine pédagogique, mais dans la technologie médicale de Torjoc — l’état de l’hôtel est celui de l’école, qui fournit du matériel Лечить вечно простуженных мужиков с лесоповала и баб с надсадным кашлем.

Je ne l’ai pas compris. Грянул devant.

Il s’est avéré qu’à Toronto, il y avait beaucoup de gens qui se trouvaient là-bas. Il s’est retrouvé dans la sortie partisane de «Rodinou», mais il s’est retrouvé avec peu de gens évacués de Volgu, et Zina s’en est allé. Ce n’est pas une bravade extravagante, mais c’est une fille et un trop grand groupe qui veulent mettre le doigt sur le bouton. Dans l’ensemble, vous avez besoin d’une liste de choses et d’autres choses :

— Оставайся, Зина. Будешь глазами и ушами. Связь — через лесника на третьем кордоне.

Alors que l’état «Брусникой» — позывной, который придумал начальник разведки, седой капитан с перебитой ключицей, глядя на рассыпанные по мху алые ягоды.

Il est évident que les Ostachkov ont été appelés à le faire. En fait, nous ne l’avons pas fait, mais je l’ai fait — c’est vrai. Le commandant en chef du haut lieutenant Raucha, bien sûr, s’est justement occupé des palais avant de prendre la décision. Il s’agit d’un aperçu de la plupart des “écoles”, des types usuels et scolaires de la famille Shnitke. В деревне установился «новый порядок»: подводы, постой, комендантский час.

Je l’ai fait. Il n’y a aucun moyen de le voir. Il s’agissait d’un jeune homme qui s’est rendu à l’hôtel. Alors, avec l’opinion publique, sur une grande plaque de sérum, vous avez une lecture complète. Il est vrai qu’il n’est pas possible que cette “musique” soit en mesure de régler tout le problème de la maison. Seligera, La gestion du ménage et de la façon la plus simple est de vous rendre à la ferme de Crauze pour les tâches agricoles.

Первые два перехода через озеро были почти невыносимыми. Озеро — не река. Нет течения, но есть ветер. Холодный, пронизывающий, он налетал из темноты, грозя перевернуть утлый рыбацкий челнок. Зина уходила на закате, когда вода становилась одного цвета с небом. Она гребла без всплеска, замирая каждый раз, когда над головой с надрывным гулом проходил «Юнкерс».

На том берегу, в лесной землянке, её ждал радист Алексей по прозвищу «Грач». Вечно кашляющий парень с воспалёнными от дыма глазами, который не спал сутками, выстукивая морзянку.

— Опять ледяная, как рыба, — ворчал он, укутывая Зину в прожжённый тулуп. — Что там у немцев?

— Передислокация. Орудия перетянули к Лысому мысу, прямо за старой часовней, — шептала Зина, отогревая руки о кружку с кипятком. — И у них пополнение прибыло. Много санитарных машин видели.

— Понял. Мать твою… Это они к прорыву готовятся, — мрачнел Алексей и тут же начинал стучать ключом: «Точка-тире-тире-точка…»

Возвращение всегда было страшнее, чем путь туда. На востоке начинало сереть, нужно было успеть до того, как туман рассеется. Однажды её едва не засекли. Она возвращалась уже по мелколесью, когда услышала немецкую речь за ельником. Немецкий патруль с овчаркой остановился перекурить. Собака заскулила, потянула носом воздух в сторону кустов, где, слившись со стволом ольхи, стояла Зина.

— Was ist los? Ruhig! — рявкнул солдат, дёрнув поводок.

Собака не унималась. Зина задержала дыхание. Секунды растянулись в вязкую вечность. Наконец немцы затушили сигареты и, бранясь на мокрый снег, пошли обратно по тропе. Зина простояла не шелохнувшись ещё четверть часа, пока не онемели ноги. Только тогда она разжала намертво стиснутый в ладони маленький револьвер «наган».

А потом появился он. Силантий Кузьмич Рюмин.

В мирное время Силантий Кузьмич был завучем Зареченской школы. Мужчина представительный, с басовитым голосом и манерой важно поправлять пенсне. Он любил говорить о патриотизме, о великой русской культуре и о долге перед Родиной на школьных линейках. Когда пришли немцы, господин Рюмин нацепил на рукав белую повязку с чёрной свастикой и стал именоваться не иначе как «староста Сила».

Он расхаживал по деревне с тростью, раздавал указания, кого послать на расчистку дорог, а у кого забрать последнюю корову. Его побаивались и ненавидели тихой, затаённой ненавистью.

В тот роковой вечер Зина получила самое важное задание. Капитан с перебитой ключицей лично вышел на связь, рискуя быть пеленгованным. Нужно было подтвердить данные о расположении склада авиационного бензина. Наша авиация готовила налёт, и от точности «Брусники» зависело, полетят ли бомбы в цель или в пустой лес.

— Не ходи, Зина, — хрипел в трубку «Грач». — Нюхом чую неладное. Слухи ходят, что Рюмин этот твой пронюхал что-то. Уж больно ласково он на тебя вчера у лавки смотрел.

— Если не пойду, завтра наши лётчики погибнут зазря, — ответила Зинаида и повесила трубку полевого телефона.

Она вышла из дома, когда густые сумерки окончательно сгустились в непроглядную осеннюю черноту. На ней было старенькое пальто и те самые валенки с заплаткой на пятке. В подоле юбки был зашит клочок папиросной бумаги с карандашными значками — координатами.

Зина шла не к озеру, а в обход, через овраг, поросший сухим репейником. Ей нужно было попасть на хутор Крутой Лог, где жил связной — старый бакенщик Ерофеич. Но на полпути, у покосившегося мостка через ручей, её ждали.

Фары немецкого мотоцикла вспыхнули внезапно, вырвав из тьмы мокрые ветки и фигуру Зины, застывшую, словно мотылёк, попавший в свет лампы.

— Госпожа Горелова, какая приятная ночная прогулка, — раздался из темноты за спинами солдат вальяжный голос. Вперёд вышел Силантий Кузьмич, светя себе под ноги карманным фонариком. — А я уж думал, где это наша скромница пропадает в комендантский час?

Зина ничего не ответила. Она смотрела не на Рюмина, а на холодную, мутную воду ручья. Там, внизу, была спасительная темнота, но бежать было некуда — с боков уже заходили двое автоматчиков в касках.

— Зря вы так, Зиночка, — Рюмин подошёл почти вплотную; от него пахло чужим, резким одеколоном и застарелым табаком. — Я ведь вас с первого класса помню. И отца вашего, Тихона, помню. Жаль, что он подался в лесные братья. Но вы ведь разумная девушка. Скажите, куда шли? Кому несёте вот это? — он ловко, по-хозяйски, рванул подол пальто и вытащил зашитую бумажку. — И конфликт будет исчерпан.

Зина подняла глаза. В них не было страха. Была только бездонная усталость и что-то такое, от чего Рюмин невольно отшатнулся — спокойствие камня.

— Иди ты к чёрту, Силантий, — тихо, но внятно сказала она.

Больше она не произнесла ни слова.

Восемь дней — огромный срок, когда на улице холодный октябрь сорок второго, а ты сидишь в сыром подвале комендатуры, где с потолка капает вода, а под ногами шуршат крысы. Восемь дней — это тысяча девятьсот двадцать часов ожидания для тех, кто остался в Заречье и молился за «пропавшую Зинку». Деревня притихла. Даже собаки перестали лаять. Рюмин ходил сам не свой: он понимал, что просчитался — эта девчонка сломает его самого, если не сломается.

Немцы зверели. Обер-лейтенант Рауш не мог поверить, что необразованная сельская девушка знает то, чего не знает вся полевая жандармерия, но упорно молчит. Ей не ломали кости в том смысле, как это любят смаковать в дешёвых романах. Там была другая пытка — ледяной водой и бессонницей, голодом и светом лампы в глаза. Её пытались сломить, лишив человеческого облика, надеясь, что разум помутится и она выболтает имена: «Грач», «Бакенщик», «Капитан».

Она молчала.

Когда на девятые сутки, в ночь накануне своего двадцать первого дня рождения, Зинаида Горелова перестала дышать, обер-лейтенант Рауш вышел на крыльцо комендатуры и долго курил, глядя на затянутое тучами небо. Его мучила не совесть, а досада. Из-за упрямства этой русской он не получил повышения. Он приказал вывезти тело за околицу, в овраг у старой мельницы, и просто присыпать землёй, чтобы не привлекать зверьё.

Исполнителем стал сам Силантий Рюмин. Ему выдали лопату. Он шёл за телегой, спотыкаясь в грязи, и его трясло. Не от холода — от ужаса перед тем, что он натворил. Он вдруг понял, что никогда больше не сможет смотреть людям в глаза. Даже немцам.

Весна 1943 года в этих краях выдалась поздней и грязной. Вода в Селигере поднялась, подтопив низины. Наши части, перейдя в наступление, освободили Осташков и Заречье. В деревню вернулся отец Зины — Тихон Горелов. Он был седой как лунь, с запавшими щеками и диким, немигающим взглядом. Вместе с бойцами НКВД он прочёсывал окрестные леса, вылавливая недобитых полицаев.

Тело Зинаиды нашли дети. Мальчишки побежали к ручью проверять верши на рыбу и увидели, что снег сошёл, обнажив старую, заскорузлую шинель, которой была укрыта девушка. На ней было то самое рваное пальто. Только глаза, которые смотрели в свинцовое небо, больше не видели света.

Тихона Горелова не пустили к телу. Это сделали соседи — молчаливые суровые бабы, которые обмыли и переодели Зину в ту самую белую рубаху, которую хранила для неё мать к свадьбе. Хоронили Зинаиду всем миром, на высоком берегу озера, откуда видно далеко-далеко, на запад.

Силантия Рюмина взяли через месяц. Он прятался в заброшенной келье монастыря на острове Столбном. Он пытался прикинуться юродивым, мычал и крестился, но его опознали по трости с медным набалдашником. Суд был скорым и честным, как того требовало военное время.

В тот день, когда Рюмина вывели к стене разрушенной колокольни, над озером стоял густой туман. Командир расстрельного взвода, молодой лейтенант, перед тем как скомандовать «Пли», наклонился к предателю и спросил:

— Она что-нибудь сказала?

— Нет… Ни звука, — прохрипел бывший завуч.

— Запомни это, гнида, там, — лейтенант ткнул пальцем в землю. — Она не сказала. А ты за кусок сала с колбасой всю родню продал.

Выстрел вспугнул стаю воронья, и эхо покатилось над Селигером.

Прошли десятилетия. Война стала историей, травой поросли окопы, а на месте сгоревшей избы Гореловых выросли новые, кирпичные дома. Но каждую осень, когда вода в озере становится цвета ртути, а ветер гонит волну к песчаному берегу Заречья, кажется, что время замирает.

На высоком обрыве стоит скромный обелиск из серого камня. На нём высечено: «Горелова Зинаида Тихоновна. 1921–1942. Верность».

Сюда приходят школьники с цветами, не зная всей правды о той пытке тишиной, через которую прошла эта девушка. Сюда приходят старики, которые ещё помнят её походку и тихий голос. Они не плачут — они просто стоят и смотрят на воду.

Et puis, dans le canal de New York, j’ai trouvé une femme — en gros, dans le palais, avec des morceaux de verre. C’était tout simplement « Грача ». Il s’est avéré que ce n’était pas un magasin, mais il y avait des affaires amusantes à faire. Il y a quelques jours, alors que le sérum est granité, il y a des gens qui disent que c’est ce qui se produit – ce n’est pas un cri de “Ура!” alors, чтобы над этой водой больше никогда ne плыл запах пороха и чужая речь.

Зинаида Горелова молчала, и это молчание оказалось громче канонады. Vous êtes en sécurité pour votre entreprise. Le gouvernement, c’est cela, qui ne voulait pas que deux jeunes filles se rendent à leur travail avant, — et sur ce point, ils ne l’ont pas fait.