Стерпится — слюбится»: как Дарья нашла своё счастье

Le métal doit être placé sur la tête, bien sûr, placé dans les soies. À ce moment-là, ce qu’Eremey Zarubin a mis en place pour une jeune fille, je pense que c’est pour que l’Olchovke soit au pouvoir лесного пожара — от двора к двору, от колодца к колодцу, обрастая подробностями и домыслами. Si quelqu’un avec son mari ne peut pas s’en soucier, c’est qu’il s’est rendu compte que sa mère s’est rendue compte qu’elle était à sa place. bien, un сердце заходится в глухом, безысходном стуке, будто пойманная в сеть рыба. Еремей был хозяином справным, дом у него — полная чаша, но слава за ним тянулась худая: первую жену, тихую да покладистую, загубил он попрёками да тяжёлой рукой, а теперь, едва выждав полгода после её смерти, высматривал новую хозяйку в дом — молодую, крепкую, чтобы и по хозяйству успевала, и наследника наконец родила. Молва людская — что вода: иному и не зачерпнуть, а всё же она своё течение имеет.

Akulina, mais Darbie, s’est retrouvée à l’école, avant de faire de tels voyages pour son mari, et elle a joué dans sa vie, comme il y a plusieurs mois. Il y a des meubles en acier spécialement conçus pour la machine, mais les verres des écrans de votre maison sont là – donc, c’est la raison pour laquelle tout le monde est sur votre liste de produits. Il me semble qu’il y a un homme qui s’est occupé de lui et qui s’est mis à sa disposition pour le faire.

— Будет тебе, — наконец проговорил он глухо, словно через силу. — Замуж идти — не лапоть надеть. Всякое в жизни бывает. Зарубины — род крепкий, дом полная чаша. Qu’est-ce que c’est que ça… que sont les musiciens ? Стерпится — слюбится.

— Стерпится, пока душу не вытрясет, — тихо, но твёрдо отозвалась Акулина и поджала губы. — Ты сам посуди, Трофим Егорыч: девка наша — как цветок майский, только жить начинала. А он уж четвёртый десяток разменял, да и глаза у него — что угли в золе: с виду потухшие, а тронешь — обожгут. Нешто не видишь? Нешто сердце твоё не чует?

Дарья подняла заплаканное лицо. Глаза у неё были светлые, серо-голубые, как вода в лесном озере, и в них стоял не просто страх, а какая-то глубокая, непролившаяся боль — та, что не выходит слезами, а оседает камнем на дне души. Она видела Еремея дважды: один раз на ярмарке в Сосновске, где он покупал новую упряжь и так зыркнул на неё из-под кустистых бровей, что Дарья обмерла, будто холодом её окатило; второй раз — в их же Ольховке, когда он приезжал по каким-то делам к старосте и нарочно завернул к их дому, будто бы воды напиться. Уже тогда по деревне поползли слухи — сначала робкие, как ручеёк по весне, а после всё шире и громче.

Сытины жили небогато, но и не бедствовали. Трофим держал трёх коров, лошадь, сеял рожь и овёс, а дочери — и старшая Фёкла, и младшая Дарья — с детства были приучены к труду, и руки у них были спорые, и сердце горячее на всякое дело. Фёклу ещё пять лет назад выдали замуж в соседнее село Выселки, и теперь она изредка наведывалась в родной дом с ребятишками, привозя гостинцы и новости. Дарья же задержалась в девках: было ей уже двадцать, и хотя лицом вышла пригожа — румянец нежный, брови соболиные, коса ниже пояса, — женихи до поры обходили стороной.

Причина тому была давняя, и корнями уходила в прошлое. Трофим когда-то, ещё в молодости, дружил с Ефимом Лосевым из деревни Запрудье, и они по-соседски сговорились детей поженить. У Ефима рос сын Герасим, ровесник Дарьи, тихий да задумчивый мальчик. Договор тот был негласный, но оба семейства много лет жили с оглядкой на него: Сытины ждали, когда Лосевы пришлют сватов, Лосевы тянули, потому что Герасим рос хилым, слабогрудым, всё больше сидел дома да читал какие-то книжки, которые ему привозил из города дальний родственник. А минувшей зимой Герасим простудился, слёг и за месяц сгорел от чахотки, как свеча на ветру. Так нестаявший снег унёс единственную надежду на исполнение уговора, и вместе с ним — словно тень легла на девичью судьбу Дарьи.

Дарья о том договоре знала смутно и никогда не видела в Герасиме суженого. Для неё он был как дальняя тень, которая должна была однажды обрести плоть, но растаяла прежде срока, оставив после себя лишь смутное чувство недоумения и лёгкой печали.

И вот теперь объявился Еремей. Слухи о его намерениях разнёс местный мельник, который слышал, как Зарубин намекал старосте, что пора бы ему новой хозяйкой обзавестись, а Сытинская младшая — девка видная, работящая, и чего ей в девках сидеть. Трофим места себе не находил, Акулина молилась по ночам, а Дарья почти перестала есть и только часами сидела у окна, глядя, как ветер носит по двору сухие листья, и в каждом их шорохе ей слышался чужой шаг.

А осень в тот год стояла долгая, золотая. Сентябрь горел багрянцем и охрой, и воздух был прозрачен до звона, так что каждый звук — и дальний собачий лай, и стук топора за околицей — разносился далеко окрест. Ольховка утопала в тишине, нарушаемой лишь лаем собак да редким стуком топора. В такое время обычно и играли свадьбы: урожай собран, закрома полны, можно и погулять, и людей посмотреть, и себя показать.

— Ежели Зарубин сватов зашлёт, отказать нельзя, — сказал однажды Трофим, глядя в стол, и голос его был тяжёл, как жёрнов. — Он мужик с достатком, с влиянием. Пойдёт по деревне худая молва, что, мол, Сытины загордились, жениха перебирают. А там и вовсе никто не посватает.

— А если посватают? — тихо спросила Дарья, поднимая на отца глаза, и в них была не дерзость, а тихая мольба. — Разве весь свет клином на Еремее сошёлся?

Трофим вздохнул, не ответил. Только рука его, лежавшая на столе, медленно сжалась в кулак — то ли от бессилия, то ли от глухого гнева на самого себя.

Неделя тянулась, как смола. Каждый стук в ворота заставлял Дарью вздрагивать, и она бледнела, как полотно, прислушиваясь к голосам за дверью. Но вот однажды в дом явился не сват, а соседский мужик Игнат, приехавший из Запрудья, и рассказал новость диковинную: Еремей Зарубин, оказывается, надумал свататься не к Сытиным, а к дочери Сухановых, у которых было большое хозяйство и пасека на семьдесят ульев. Сухановская Марья, девица двадцати трёх лет, считалась перестарком, но приданое за ней давали такое, что любой позавидовал бы. Еремей, видать, прикинул, что богатая невеста лучше бедной, и круто повернул оглобли, не заботясь о том, какой след оставит в чужой душе.

Когда Трофим услышал это, он долго молчал, а потом усмехнулся в усы, и в усмешке той было больше горечи, чем радости:

— Вот, Акулина, и не надо нам такого счастья. Бог отвёл.

Акулина перекрестилась на образа, и губы её беззвучно шептали слова благодарности. А Дарья почувствовала, как с плеч свалилась невидимая тяжесть, будто гора сдвинулась с места. Она вышла во двор, вдохнула холодный воздух полной грудью и впервые за долгое время улыбнулась. Небо над Ольховкой было высокое, чистое, и стая диких гусей тянулась к югу, оглашая окрестности прощальным курлыканьем, и в этом крике было что-то созвучное её душе — тоска и надежда разом.

Но тревога матери не утихала. Трофим тоже ходил мрачнее тучи: двадцать лет девке — это не шутка. Пойдут пересуды, косые взгляды, а там и вековухой останется, и никто уж не посватает. Акулина потихоньку спрашивала у заезжих торговок, нет ли где на примете хорошего жениха, да всё без толку — то пьяница, то вдовец с выводком, то вовсе неизвестный человек из дальних мест, о котором и спросить не у кого.

А зима в тот год грянула рано и люто, словно кто-то невидимый опрокинул над землёй исполинский мешок с морозом. Ольховку замело по самые крыши, и дым из труб поднимался столбом, растворяясь в низком сером небе. Дороги занесло, и связь между деревнями прервалась на долгие недели. Дарья сидела у прялки, но мысли её были далеко — не о прошлом горе и не о будущем страхе, а о чём-то смутном, что дремало в сердце до поры, как семя под снегом.

В середине февраля, когда морозы немного отпустили, а небо засияло голубизной, в Ольховку приехал обоз из Заозёрья. Мужики привезли на продажу выделанные овчины, мёд и рыбу. Среди них был молодой возница — высокий, широкоплечий парень с ясными серыми глазами и открытой улыбкой, от которой становилось теплее на душе. Звали его Макар Озеров. Остановился он у старосты, но по деревне прошёлся, заглядывая в дома, расспрашивая, нет ли какой надобности в товаре, и в каждом дворе его встречали приветливо — такой уж у него был нрав: простой да ласковый.

В дом Сытиных Макар вошёл под вечер, когда Дарья ставила хлебы в печь. Он шагнул через порог, впустив за собой облако морозного воздуха, стряхнул снег с шапки и сразу встретился глазами с Дарьей. И что-то дрогнуло в обоих — словно струна натянулась и зазвенела в тишине.

— Хозяевам поклон, — проговорил он звучно, и голос его был ровный, без подобострастия. — Я из Заозёрья, везу товары. Нет ли надобности в овчине? А то у вас тут морозы — не приведи Господь.

Акулина засуетилась, стала разглядывать товар, а Макар всё поглядывал на Дарью, которая стояла у печи, разрумянившаяся от жара, с выбившейся из-под платка льняной прядью, и в глазах у него не было ни жадности, ни оценивающего прищура — только тихое, тёплое любование.

— А что ж ты, красавица, сама не глянешь? — спросил он просто, без ухмылки, без грубости, и в голосе его слышалась не насмешка, а искренний интерес.

Дарья опустила глаза, но на губах мелькнула лёгкая улыбка, и румянец на щеках стал ещё ярче.

— Я на отцовскую волю полагаюсь, — ответила она тихо, но в этой тихости была и сдержанность, и достоинство.

Макар больше ничего не сказал, но запомнил и лицо, и голос, и то, как она держала руки над печью, словно птица крылья.

В тот раз он уехал, и никто в деревне не обратил на его визит особого внимания. Но весной, когда сошёл снег и река Старица разлилась, затапливая луга, Макар появился снова. Он пришёл пешком по разбитой дороге, один, без обоза, и прямиком направился к дому Сытиных. На сей раз разговор был совсем другой: он просил у Трофима позволения видеться с Дарьей, а коли будет на то Божья воля — и сватов прислать.

Трофим опешил. Такого поворота он не ждал, но, узнав, что Макар — сын зажиточного озеровского мельника, человек честный и непьющий, призадумался, оглаживая бороду. Акулина же, взглянув на дочь, сразу всё поняла: Дарья стояла у окна, и лицо её сияло так, как не сияло ещё никогда, — будто солнце взошло в горнице. Взгляд материнский — он самый верный, его не обманешь.

Всё лето прошло в тревожном ожидании, но ожидание то было сладким, как первый мёд. Макар приезжал несколько раз, привозил подарки: то цветастый платок из города, то резной гребень, то сладких пряников, и каждый раз Дарья принимала их с трепетом, будто величайшее сокровище. Они с Дарьей подолгу гуляли у реки, разговаривали обо всём и ни о чём, и каждый раз им казалось, что время останавливает свой бег, а весь мир сжимается до размеров залитого солнцем луга, где пахнет мёдом от цветущих трав и ветер ласково трогает волосы. Он рассказывал ей про своё Заозёрье — про то, как по утрам туман встаёт над водой, как пахнет свежесмолотая мука на мельнице, как кричат дикие утки в камышах, и в его рассказах всё было живым и тёплым. Она слушала, и душа её расцветала, как тот луг по весне.

Однажды Макар сказал, глядя ей прямо в глаза:

— Без тебя, Дашенька, мне свет не мил. Если отец не отдаст — украду, не побоюсь. Только вряд ли до этого дойдёт. Я им по сердцу пришёлся.

Дарья смеялась и краснела, но в глубине души всё ещё не верила своему счастью: слишком долго висела над ней тень нежеланного брака, слишком много слёз было пролито в подушку.

В конце августа, когда колосья уже налились спелостью, а жнивьё дышало сухим золотом, к воротам Сытиных подкатила телега с разукрашенными дугами. Зазвенели колокольчики, и вся Ольховка высыпала на улицу: таких сватов ещё не видывали. Макар приехал не один — с ним были двое дядьёв, бородатых и важных, и сваха в алом платке, расшитом золотыми петухами. Сваха держала в руках каравай на расшитом рушнике, и каравай тот был такой пышный, что казалось — сейчас взлетит.

Трофим вышел на крыльцо, огладил бороду и степенно поклонился гостям:

— По добру ли пришли, люди честные? Или за худым делом?

— Товар у нас, хозяин, дорогой, — затянула сваха нараспев, и голос её лился, как река по весне. — Купец — Макар Фомич, всем хорош: и статен, и умел, и дом — полная чаша. А товар ваш, слыхали мы, ещё лучше: Дарья Трофимовна, девица-краса, рукодельница и умница. Не желаете ли товар наш принять, а свой показать?

Трофим делал вид, что колеблется, но Акулина уже стояла в дверях и улыбалась сквозь слёзы, вытирая руки о передник. Дарью позвали в горницу. Она вышла — ни жива ни мертва, в лучшем своём сарафане, с лентой алой в косе. Увидела Макара, и сердце её запрыгало птицей, и в глазах встали слёзы — но то были слёзы радости.

— Дочка, — спросил Трофим по обычаю, — люб ли тебе купец? Воле отцовской покоришься ли?

— Покорюсь, тятенька, — ответила Дарья, и голос её, хоть и дрожал, звучал твёрдо. — И люб он мне. С радостью пойду.

Макар шагнул вперёд, снял шапку, низко поклонился, и в поклоне том была не только почтительность, но и благодарность.

— Трофим Егорыч, Акулина Семёновна, век буду помнить ваше доверие. Не обижу Дарью, будет она у меня хозяйкой полноправной, в любви и заботе.

И ударили по рукам.

Il a joué dans sa maison, alors il s’est retrouvé dans le zolot et le sac, et son état s’est amélioré et il s’est effondré. Il n’y a rien à dire sur les gens: les maisons des gens, les gens qui ont des gens qui s’en occupent, ont leur propre compagnie, leur compagnie пробилось сквозь облака и осветило их, словно благословляя. Macar держал Дарью за руку, и ладонь его была и надёжной, как земля под ногами.

En fin de compte, alors que nous nous installons dans le nouveau lieu de travail et que nous nous trouvons bien pour la première fois, Macar obtient une femme et прошептал:

— А помнишь, как я первый раз к вам зашёл? Vous avez dit cela et j’ai pensé : c’est moi, mon сокровище. Les nikikis богатств не надо, только бы ты рядом.

Il s’est avéré qu’il n’y avait pas de verre — un séro-globe, comme celui-là, et j’ai répondu :

— Et j’ai tout de même répondu : ce que tu veux, c’est pour moi sans que tu sois en colère. Que ce soit pour vous, ni pour le travail, ni pour vous.

Ils sont allés à la pêche et ils sont allés au cinéma. Il y a un homme et un homme qui travaillent ensemble. J’étais dans ce monde très bien, je pense que ce n’est pas pour les hommes. Alors maintenant, ce qui est le plus important pour moi, toutes les personnes et les couples doivent être en mesure de le faire, et je dois le faire avec человеком, которого она выбрала сердцем.

Aujourd’hui, dans notre temps, les gens ont des problèmes avec les choses, comme les matériaux, les verres et les crêpes des étrangers. Et Trofim avec Akulinov, qui est venu à la maison, a placé des plaques à l’extérieur des radios, qui ont dit qu’il y avait un colombie et qu’il y avait une jeune fille. колыбельную — tu Alors, ce qui se passe dans la vieille ville est votre maison.

Donc, vous savez, ce n’est pas ce que vous voulez, mais ce n’est pas votre amour, alors c’est votre amour. всегда находит свою тропу — даже через самые глухие леса и самые тём ные времена.