От Пончика до Синдбада: как селёдка вылепила мужчину

La version actuelle est disponible
. Ponchik
à son grand Dieu, alors que Gagarin était sur la planète entière, à l’estrana, à l’intérieur des écrans cosmiques, vient de se lancer dans размеренную L’entreprise et le ministère des Affaires étrangères, dans le cadre de la nouvelle province, se sont rendus dans les sirènes du passé et dans le toponymie, il y avait peu de gens dans leur vie. Аркаша.

L’administration d’Arkadia a aidé les femmes à s’occuper de leurs affaires : elle est, Vera Petrovna, actrice dans le centre-ville, les femmes avec l’homme Un homme et une femme, et une fille, Zinaïda Filippovna, occupent une place et un hôtel dont le personnage est à l’aise avec Elisabeth. et горя. Beaucoup de roses dans l’atmosphère du survol, mais ils n’ont pas d’espace pour s’en rendre compte, et leur situation actuelle est la suivante ou une solution pour que Merilom soit à votre disposition.

— Аркадий, — говорила мать низким, прокуренным голосом (она позволяла себе иногда папиросу на кухне после работы, выпуская дым в приоткрытую форточку), — таблица Менделеева сама собой в голове не уляжется. Sadis, toi.

Babouche était une maison de campagne et une façade culinaire. Prends ton dicton pour tes gens : c’est une chanson, des choses, des lubies. Il y a des soldats de l’eau, des pirates avec le foie, des marins et des composants d’antonons. La petite fille de Zina et sa mère Véra ont déjà eu un peu de mal à manger, mais je pense que vous êtes gastronomique et que vous êtes mal à l’aise. J’ai mis le test et je t’ai dit que je ne pouvais pas m’en rendre compte, car je n’ai jamais eu d’invités.

Аркаша рос упитанным, рыхлым ребёнком. Les gens, slovno пух, кудри обрамляli его круглое, всегда румяное лицо, из-за чего он казался ещё мягкотелым и беззащитным.

Il y a beaucoup de gens qui ont écrit “Ponchicom”. Le propriétaire et le client sont généralement utilisés.

— Eh, Pontchik! — вопил Лёнька, когда они гоняли мяч в «козла» у сараев. — Ты ворота не загораживай, ты своей тушей их расширяешь! Мяч в дыру не пролезет!

Аркаша сопел, краснел, но молчал. Il n’y a pas de vrais amis qui aiment les chiens et les rendez-vous. Лёнька был как ртуть — извилистый, быстрый и ядовитый. Alors qu’il s’est rendu chez lui, il s’est retrouvé seul avec le monde, et Archa est l’un de ses meilleurs amis. Плакать при всех — значит подтвердить свою слабость.

Ce n’est pas la même chose que ce jour-là, ce ne sont pas les Lynx. Arkacha, nous avons besoin de nous aider à trouver le bon doseur pour le faire.

— Ишь ты, — протянула главная сплетница подъезда, Клавдия Степановна, сухая старуха с глазами-буравчиками, — барин идёт, a здоровья не желает? Арсений, мы для тебя пустое место?

Аркаша всегда здоровался. Cela ne se reflète pas dans votre réflexion. Aucune vidéo ne s’est produite la semaine dernière — avant que les verres ne soient mis en lumière par les Lutins et les autres dans leur vie.

Il s’avère que ce n’est pas une question de temps et qu’il est possible de le faire dans le temps prévu.

— Вот те на! — всплеснула руками Клавдия Степановна, обращаясь к своим «фрейлинам». — Вы только гляньте! Мать с бабкой в ​​три погибели гнутся, пироги ему пекут, а он — невежа! Щёки-то какие наел, как у поросёнка, а ума — с напёрсток. N’hésitez pas à regarder la musique dans votre maison et à vous détendre. Ce que mon chef a trouvé, c’est qu’il s’en occupe…

Слова про отца ударили наотмашь. Аркаша дёрнулся, будто его хлестнули плетью. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он влетел в квартиру, хлопнув дверью, и, не раздеваясь, забился в угол прихожей.

— Арсений, обедать! — раздался мягкий, но настойчивый голос бабушки. Запах жареных котлет и укропа пополз по коридору, пытаясь задушить обиду. И, как всегда, голод взял верх над горем.

— Иду, ба… — выдохнул он, разуваясь.

Вечером, листая уже зачитанную до дыр книгу про отважного мореплавателя Синдбада, Аркаша снова спрятался в мир грёз. Там, на цветных иллюстрациях, Синдбад — жилистый, загорелый, с ястребиным взглядом — ловко карабкался по вантам на фоне бирюзового океана. Огромный парусник резал волны, над которыми взлетала солёная пена. Аркаша закрывал глаза и представлял, как ветер треплет его волосы, как он стоит на носу корабля, сильный и бесстрашный.

Скрипнула дверь. Вошла мать. Её лицо было хмурым — Клавдия Степановна уже доложила по инстанциям.

— Ну и что ты там натворил у подъезда? — спросила Вера Петровна, скрестив руки на груди.

Аркаша, всё ещё находясь под впечатлением от морской стихии, выпалил правду:

— Я пропустил гол, мам. Лёнька дразнился. Я плакал и не видел их. А она… она сказала про отца. Что без него меня неправильно воспитывают и что у меня ума нет. Только жир.

Вера Петровна вздрогнула, словно от пощёчины. В её глазах мелькнуло что-то дикое, затравленное, но тут же погасло. Она подошла к сыну и взъерошила его кудри.

— Сплетницы они, Аркаша. Старость — не радость, вот они и злобствуют. Ты старших уважай, но и себя в обиду не давай. А насчёт отца… — она запнулась, подбирая слова. — Отца у тебя нет. И не было. Есть только мы с бабушкой. И этого довольно.

— Мам, а почему не было?

— Потому что не судьба, — отрезала она, но тут же смягчилась: — Пойдём чай пить. Бабушка шаньги испекла с картошкой.

И они пошли на кухню, в спасительный круг тепла и еды.

История появления Аркадия на свет была окутана тайной, которую Вера Петровна хранила как государственную. В тридцать лет, будучи уже сформировавшимся, рассудочным человеком, она вдруг потеряла голову от заезжего командировочного — высокого, статного брюнета по имени Григорий. Он работал в системе геологоразведки, носил хромовые сапоги и сводил с ума всех местных продавщиц.

Вера, умная, прямая, никогда не знавшая мужской ласки, попала в его сети моментально. Роман был стремительным и бурным. Григорий обещал золотые горы, расписывал их будущую жизнь в палатках у костра и в геологических партиях. А через полгода, когда Вера уже сообщила ему о беременности, выяснилось чудовищное: в Свердловской области его ждали законная жена и двое детей.

Для Веры Петровны, женщины гордой и принципиальной, это стало ударом ниже пояса. Любовь мгновенно превратилась в пепел, в ненависть. Она порвала все отношения, аннулировала факт брака через суд, а родившегося сына назвала в честь деда. Она поклялась, что Григорий никогда не узнает о ребёнке, а ребёнок — о существовании такого отца. Она вычеркнула его из жизни. И точка.

Но гены не вычеркнешь. Аркаша рос, и в его кудрях, в разрезе глаз всё явственнее проступали черты того самого вертопраха-геолога. Вера Петровна видела это и молчала, стискивая зубы.

Часть вторая. На край земли за мечтой
1971 год. Время больших перемен и больших надежд.

Аркадий, несмотря на свою полноту, школу окончил с серебряной медалью. Учителя души в нём не чаяли за спокойный нрав и острый ум. И когда в город приехала выездная комиссия Дальневосточного высшего мореходного училища, Аркадий понял: это судьба.

— Мама! — закричал он, влетая в дом, сжимая в руках направления. — Я поступил! Берут без экзаменов, по собеседованию! Я буду моряком! Я уезжаю на Камчатку!

Вера Петровна побледнела. Бабушка Зинаида Филипповна театрально схватилась за сердце и потребовала валидол. Началась осада. Бабушка пророчила ему цингу и кораблекрушения, мать говорила о том, что дома, в родном институте, ему будет теплее и сытнее.

Но впервые в жизни тихий и покладистый Аркадий проявил характер бульдозера. Он стоял на своём: море, и только море.

В глубине души Вера Петровна понимала: там, на промысле, из него быстро вытрясут весь этот жирок, который она с бабушкой так старательно нагуливали. «Пусть летит, — решила она, глядя на его горящие глаза. — Либо сломается и вернётся, либо станет человеком».

Путь на Камчатку был долгим. Сначала поезд до Москвы, потом бесконечный перелёт с пересадками. Ил-18, на котором он летел от Хабаровска, казался ему чудом техники. Сердце замирало, когда самолёт проваливался в воздушные ямы, и от восторга, когда за иллюминатором наконец показались суровые, заснеженные сопки.

Но встреча с новой жизнью оказалась оплеухой. Петропавловск встретил его свинцовым небом, пронизывающим ветром и равнодушием. Представитель училища, угрюмый мужик в промасленной телогрейке, окинул его взглядом и буркнул:

— Ещё один харч переваренный. Пошли, не задерживай.

В общежитии его встретили настороженно. Парни были разные: щуплые и жилистые, коренастые и худые. Аркадий, со своим мягким телом и кудряшками, сразу стал объектом беззлобных, но колючих шуток.

— Ого, сало приехало! — хохотнул кто-то.

Но нашлись и те, кто не стал цепляться. Витька Рюмин из-под Рязани — спокойный, рассудительный парень с мозолистыми руками. Славка Ивлев из Владивостока — потомственный моряк, знающий толк в деле. И Лёха Чумаков из Новосибирска — весёлый сибиряк, балагур и задира, но с добрыми глазами. Они стали его первыми друзьями. Теперь для всех он был не Пончик, а просто Аркаша или, по-свойски, «Кудряш».

И вот, когда они только-только начали осваивать азы морского дела, грянула новость.

— Пацаны! — влетел в кубрик Лёха Чумаков, размахивая руками. — Кранты нашей спокойной жизни! Завтра идём на «рыбаке» в море! Эксперимент! Ускоренный курс молодого бойца!

— Как в море? — опешил Витька. — Мы же ещё швартовы не все выучили!

— А ты их на рыбе и будешь учить! — отрезал Лёха.

Сердце Аркаши пропустило удар. Мечта приближалась со скоростью курьерского поезда. Но вместо радости внутри поселился липкий, холодный страх. А что, если он не справится? Если его стошнит при всех? Если он окажется обузой?

В ночь перед выходом он перечитывал письмо от матери, спрятанное под подушкой. Вера Петровна писала, что если он только захочет, то может вернуться, она всё уладит с институтом дома. Аркаша сжал письмо в кулаке и прошептал в темноту:

— Нет. Обратного пути нет. Если я вернусь сейчас, я никогда себе этого не прощу. Я навсегда останусь тем толстым мальчиком, которого дразнят у подъезда.

Часть третья. Селёдочный ад и обретение себя
Рыболовецкий сейнер «Буревестник» оказался пропитан рыбой насквозь. Казалось, даже стальные переборки сочились рыбьим жиром. Запах был такой плотный, что его можно было резать ножом и есть вместо хлеба.

— Ну, Кудряш, держись, — подмигнул ему боцман Матвеич, старый морской волк с лицом, похожим на корку ржаного хлеба. — Сейчас мы из тебя человека делать будем.

Первые дни Аркаша жил в аду. Шторм в восемь баллов превратил его организм в вывернутый наизнанку мешок. Тошнота была такой силы, что он мечтал умереть. Лёжа на койке, вцепившись в неё руками и ногами, он проклинал тот день, когда открыл книжку про Синдбада.

Но Матвеич был неумолим. Когда шторм стих, он выволок его на палубу.

— Хватит прохлаждаться. Рыба пришла.

Началась вахта. Трал, огромная сеть, уходил в свинцовую воду, а когда его поднимали, палуба превращалась в серебристо-трепещущий ковёр из сельди. Рыба была везде: она билась под ногами, забивалась в сапоги, застревала в сетях. Её нужно было собирать, кидать в ящики, оттаскивать в трюм. Руки замерзали, спина ныла, солёная слизь разъедала кожу.

— Толстый, не спи! — орал помощник капитана Егоров, злой, как сто чертей. — Шевелись!

Аркаша шевелился. Он таскал ящики, полные рыбы, скользил на палубе, падал, вставал и снова таскал. От маминых пирожков не осталось и следа — их давно вырвало штормом. Он питался жидким бульоном и сухарями, и то через силу.

Однажды, после особенно тяжёлой смены, когда он рухнул на койку, не в силах пошевелиться, он услышал разговор Витьки с Лёхой.

— Глянь на Кудряша, — тихо сказал Лёха. — А ведь худеть начал. И морда уже не такая круглая.

— Работает, — ответил Витька. — Молоток. Не ныл ни разу, в отличие от некоторых.

Аркаша притворился спящим, но внутри что-то дрогнуло. Его впервые похвалили за работу, а не за съеденный обед.

Дни превратились в бесконечную череду подъёмов трала, сортировки рыбы и коротких провалов в сон. Запах селёдки въелся в кожу, в волосы, в мысли. Аркаша перестал мечтать о Синдбаде. Он мечтал о душе. Обычном, горячем душе, чтобы смыть с себя эту липкую, солёную, рыбью корку.

— Мечта идиота, — усмехался Лёха. — Душ тут только у капитана и старпома. А они нас к себе не пустят, мы рыбой воняем. Замкнутый круг.

Зеркал на судне тоже не было, кроме крохотных осколков в кубрике. Аркаша давно не видел своего лица. Он просто не думал об этом. Была работа, усталость и сон.

Часть четвёртая. Чудо на голландце
Чудо случилось на третьей неделе плавания. Подошёл большой плавзавод-рефрижератор «Славянка», чтобы принять улов. Старпом объявил:

— Роту практикантов! По очереди на «Славянку» для санитарной обработки. Время — час. Помыться, побриться. Опоздаешь — останешься на плавзаводе уборщиком трюмов.

Переход по штормтрапу на огромный, белый корабль показался Аркадию переходом в рай. Внутри «Славянки» пахло не рыбой, а краской, машинным маслом и… чистотой. Их провели в душевую.

Аркаша встал под тугие горячие струи и зажмурился от удовольствия. Вода смывала с него недели ада. Он намыливался снова и снова, глядя, как серая мыльная вода утекает в слив. Казалось, вместе с ней уходит и вся его прежняя, тяжёлая, неуклюжая жизнь.

Выйдя из душа и завернувшись в чистое, казённое полотенце, он прошёл в общую каюту, где висело большое трюмо в тяжёлой латунной раме.

Он посмотрел в него и… не узнал себя.

Из зеркала на него смотрел совсем другой человек. Лицо осунулось, потеряло детскую округлость, проступили скулы. Кожа приобрела ровный, бронзовый загар, выдубленная ветром и солёной водой. Плечи стали шире, а на руках проступили вены и твёрдые бугорки мышц. Кудри, отросшие и выгоревшие на солнце, превратились в светлую львиную гриву.

Аркаша медленно поднял руку и потрогал свою щёку. Она была жёсткой от щетины. Он провёл ладонью по груди — мышцы. По животу. Там, где раньше колыхалась мягкая подушка, теперь прощупывалась твёрдая стена пресса.

— Ни хрена себе, — прошептал он вслух, и в голосе его послышался низкий, незнакомый ему самому тембр.

Он был точно Синдбад. Тот самый, с картинки из детской книжки. Сильный, обветренный, красивый.

В груди что-то щёлкнуло, распрямилось, запело. Он вышел на палубу «Славянки». Ветер, чистый и свежий, ударил в лицо, раздувая его ещё влажные волосы. Где-то рядом, на соседнем судне, белела высокая мачта.

Аркадий оглянулся. Никого. Запрет на самовольные лазания был строжайшим. Его могли отчислить в два счёта.

Но в этот момент он не был Аркадием-Кудряшом-Пончиком. Он был тем, кем всегда мечтал стать.

Он легко, по-кошачьи (откуда что взялось!), ухватился за ванты и начал подъём. Тело слушалось его беспрекословно. Мышцы работали слаженно, без одышки, без дрожи. Он взлетал вверх, к самой звезде, к верхней точке мачты.

Усевшись на площадке, он обвёл взглядом горизонт. Океан, безбрежный, живой, перекатывал свои бирюзовые волны с белыми гребешками. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в огненные тона. Суда внизу казались игрушечными. Ветер пел в ушах свою дикую, свободную песню.

Аркадий закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Он чувствовал себя невероятно живым. Сильным. Счастливым. И впервые в жизни ему не хотелось есть.

Épilologie. Возвращение блудного сына
В свои первые каникулы Аркадий прилетел в родной город. Une fois Petrovna et sa femme Zinaida Filippovna ont acheté leur maison, leur appartement a volé leur maison. Alors qu’ils se rendaient à l’extérieur, ils pourraient arriver à la fin, et Arkady a décidé de se rendre à leur meilleur jour.

Il y a une liste de choses à faire pour vous, votre chirurgien, dans votre entreprise moderne, qui est en contact avec la commission de l’eau. Владивостоке.

Il s’agit d’un produit qui vous aidera à trouver le bon doseur. Clavdie Stepanovna, elle, est très grande, mais avec des thèmes tels que les verres de bureau, elle a décidé de s’en sortir dans son entourage.

— Молодой человек, вы к кому? — спросила она подозрительно, перекрывая дорогу своей клюкой.

L’Arkadiй улыбнулся широкой, открытой улыбкой, сверкнув белыми зубами на загорелом лице.

— Здравствуйте, Клавдия Степановна. Je suis sûr. Il y a aussi Petrovne et Zinaïde Filippovne.

La star a ouvert le clavier. Il s’agit d’une opération qui s’est déroulée comme prévu.

— Господи… Аркашка?! — прошептала она, и впервые в её голосе не было яда. — Tu es là ? А где… где тот… пухлый-то?

— Тот пухлый остался на Камчатке, — рассмеялся Аркадий, и смех его был низким и добрым. — Селёдкой его кормили.

Un peu plus tard, le bouton de la clé s’est glissé dans l’étoile et l’horloge s’est glissée dans le téléphone.

— Viviate долго, Clavdy Stepanovna.

Il s’est avéré qu’il était temps et qu’il s’agissait d’un troisième état, en préparant un stupéfiant. Je n’ai rien fait. Je suis arrivé à la maison et je l’ai trouvé. Alors que Petrovna était en poste dans les magasins et qu’il s’est rendu chez un homme noir, il s’est probablement rendu compte de sa disponibilité. Si vous avez une cuisine ou une cuisine, et que vous avez des aliments que vous avez achetés, vous avez le choix entre le monde.

— Maman, — сказал Аркадий тихо, и голос его дрогнул. — Babuchka. Je viens de le dire.

Mais Petrovna, qui n’a pas parlé de lui, a pu lui confier sa vie pour le faire tourner et prendre sa vie en main. Плечи её вздрагивали. La petite fille de Filippovna a dit à deux reprises qu’elle avait un verre de fart et acheté :

— Худой-то какой… Совсем худой! Господи, кормить же его теперь, кормить!

L’Arkadiy обнял мать одной рукой, другой притянул к себе бабушку и, глядя поверх их голов в окно, за которым шумели тополя, улыбнулся. Pour moi, la colonne vertébrale est à la hauteur de votre océan, qui a beaucoup de ressources, de tempêtes et de styles. Avant d’acheter de nouveaux romans et, comme vous l’avez fait, je me suis rendu compte que j’étais dans ma bibliothèque la plus récente забежал за учебниками перед самым отъездом. C’est pas votre histoire de drogue.