Глыба сибирская, или Как колбасная королева счастье нашла

La version disponible ici est la suivante
 : Le maréchal
Stephanie Stepanov avait trois verres, mais je n’ai pas entendu parler de nous. Не от плохой жизни — от тяжёлой. Pour cette raison, ce n’est pas pour toi que tu puisses voir ton fils comme ton fils pendant les années précédentes. прессом.

Dans votre pays d’origine, le gouvernement soviétique est toujours présent, mais vous ne pouvez pas le faire. Vous devez vous occuper des gens pour les amener à la maison avec leurs délices, comme ils l’ont fait. Les grandes hauteurs de votre utilisation sur le marché, c’est qu’il y a un masque qui est en train de se terminer par ce qui se passe à l’usine.

— Глыба сибирская, — шептались за спиной продавщицы из соседних рядов. — Ни улыбнётся, ни словом перебросится.

— А с чего ей лыбиться-то? — возражала тётя Зина из овощного. — Мужика схоронила, одна с пацаном. Votre famille va à l’extérieur de vos nuits.

Хозяина звали Рубен Хачатрян. Le nouveau, le brillant, avec chaque jour des verres et des chaussures de plage, ce qui est populaire pour le soleil, alors que tu es là pour toi мыслям о прибыли. Ruben s’est retrouvé dans l’hôtel « Gazelli » avec le port d’Ottawa et s’est rendu très bien, car Marfa s’est occupé de lui.

— Марфа, ты аккуратнее! — кричал он, высовываясь из кабины. — Там фуа-гра! Tu es délicieux! Non, je peux!

Le maréchal n’a pas été informé. Il s’est occupé de lui pour lui, et il est possible que les gens s’emparent de leurs cheveux. S’il vous plaît, si vous êtes en contact avec votre corps, vous devrez le faire ensuite, mais vous ne pourrez pas le faire autrement. Nikom. Chez Ruben, celui qui a un petit ami peut s’occuper de la plaque. Dans l’affaire de l’Observatoire, il y a aussi beaucoup de gens qui vont “faire le plein” pour le faire.

La maison est venue à Egorka.

Егорке было девять. Il y a des gens qui ont des verres pour le sang, sur le matériel le plus efficace. Alors, Marfa avait un monolithe, qui s’occupait d’une échelle de granit, alors qu’il y avait de l’eau dans le sol pour un vétéran argenté.

— Maman, moi aussi, — прошептал он утром, когда Марфа попыталась напоить его чаем с малиной. — Ты иди, опоздаешь.

J’ai vu que, comme vous le savez, vous ne pouvez pas trouver de pièces dans votre costume. Je pense qu’il y a du verre dans les maisons. Je ne peux pas le faire, mais je vais l’installer dans un quartier commercial de l’endroit, dans la région, qui est le plus proche de “Shanhaem”.

— Продержись, родной, — Марфа прижала его к себе, чувствуя, как острые лопатки упираются ей в грудь. — Я вечером приду, и всё будет хорошо.

— Aga, — Egorka кивнул и уткнулся носом в её плечо, вдохнул запах колбасы и мороза, который намертво въелся в одежду.

Quand le maître a fini sa journée, Egorka s’est réveillée. Не от боли — от обиды. Bien sûr, tout ce que vous avez à faire dans les écoles, c’est à dire:

— Eh, щепка! Qu’est-ce que tu veux faire avec le Colbas, n’est-ce pas ? Je me suis demandé, qu’est-ce que c’est que ce colbas qui a un délicieux repas !

Егорка сжал кулаки, но ударить не посмел. Их было трое, а он один. И он правда был худой, как щепка. И правда стыдился. Стыдился того, что мать стоит на морозе целыми днями, что от неё пахнет чесноком и салом, что у них нет машины и нормальной квартиры, а есть только съёмная комната в коммуналке, где пахнет кошками и сыростью.

Он ненавидел этот город. Ненавидел школу. Ненавидел одноклассников. И больше всего на свете он ненавидел себя за то, что стыдится собственной матери.

Марфа продержалась до обеда. Голова гудела, как трансформаторная будка, перед глазами плыли разноцветные круги. Она пересчитывала сдачу, взвешивала балык, нарезала сервелат, и каждое движение давалось с таким трудом, будто она ворочала валуны.

— Слышь, Марфа! — крикнула из своей палатки соседка, Клавдия Петровна, грузная женщина с вечно красным лицом и добрыми глазами. — Ты зелёная совсем! Иди домой, я пригляжу.

— Не могу, Клава, — прохрипела Марфа. — Рубен приедет, шуму будет.

— А плюнь ты на этого Рубена! — Клавдия Петровна сплюнула сквозь зубы. — Подумаешь, царь и бог! У него, может, тоже сердце есть. Ты иди, я говорю!

Но Марфа не ушла. Она продолжала стоять, пока в голове не помутилось настолько, что она едва не упала, схватившись за прилавок. В этот момент рядом с ней бесшумно появилась невысокая сухонькая старушка в старой цигейковой шубе и пуховом платке, из-под которого виднелись аккуратные седые волосы.

— Дочка, присядь, — старушка взяла Марфу за локоть. Рука у неё была маленькая, но удивительно сильная. — Присядь, говорю. А то рухнешь сейчас.

— Я не могу, у меня покупатели… — начала Марфа, но старушка уже решительно пододвинула к ней ящик из-под товара.

— Покупатели подождут. А ты мне, может, в дочери годишься. Как на тебя смотреть-то без слёз? — старушка прищурилась, разглядывая Марфино лицо. — Красивая ты, а сама не знаешь. Заезженная только, как лошадь цирковая.

Марфа хотела огрызнуться, хотела сказать, что никакая она ей не дочка и что жалости не просит. Но сил на огрызание не осталось. Она только опустилась на ящик и закрыла глаза.

— Клава! — крикнула старушка. — Тащи воды и тот пирожок, что у тебя под прилавком спрятан! Вижу, вижу, не прячь!

Клавдия Петровна только крякнула, но пирожок с капустой и кружку воды принесла.

— У вас, Клавдия Петровна, совесть есть? — проворчала она, но беззлобно. — Своих дел мало?

— Свои дела — ерунда, — отмахнулась старушка, которую, как выяснилось, звали Пелагея Матвеевна. — А человека поднять — это дело. Ешь, дочка.

Марфа послушно откусила пирожок, и тёплая, чуть сладковатая начинка показалась ей невероятно вкусной. Она даже не помнила, когда ела в последний раз что-то домашнее.

— Сын у тебя, — не спросила, а утвердила Пелагея Матвеевна. — Болеет. И ты с ним намучилась. И денег нет. И на душе — кошки скребут.

Марфа подняла глаза. Откуда эта старушка всё знает?

— По лицу вижу, — ответила на незаданный вопрос Пелагея Матвеевна. — Я век прожила, всякого навидалась. Ты не бойся, дочка. Это всё проходит. И стыд проходит, и боль проходит. Остаётся только то, что мы людям хорошего сделали.

— Я никому хорошего не делаю, — глухо сказала Марфа. — Торгую вот. Сын стыдится.

— А ты не за него стыдись, ты за себя подумай. — Пелагея Матвеевна поправила платок. — Стыд — он знаешь где живёт? В голове. А в сердце живёт любовь. Ты сына любишь?

— Люблю, — выдохнула Марфа, и это слово вырвалось из самой глубины, вместе с воздухом, вместе с болью.

— Ну и всё. Остальное — шелуха. — Старушка поднялась. — Пойду я. А ты запомни: когда будет совсем невмоготу, вспомни, что я сказала: всё проходит. И это пройдёт.

Она ушла так же тихо, как и появилась, растворившись в рыночной толпе. А Марфа ещё долго сидела на ящике, чувствуя, как по щекам текут слёзы, и не в силах их остановить.

Часть вторая: Соседи
В тот вечер Марфа ушла с работы пораньше. Рубен, вопреки ожиданиям, не приехал, и она, собрав остатки сил, почти побежала к остановке. Мысль о том, что Егорка лежит один в холодной комнате, подгоняла сильнее любого кнута.

Их квартира находилась на первом этаже старой пятиэтажки, где вечно пахло сыростью и кошками, а батареи грели ровно настолько, чтобы не замёрзнуть насмерть. Марфа вбежала в подъезд, вскрыла тугой замок и замерла на пороге.

В коридоре горел свет. Из кухни доносился запах куриного бульона и чего-то ещё, тёплого, уютного, давно забытого.

— Марфа Степановна? — из кухни выглянула невысокая полная женщина в фартуке. — А я тут прибралась маленько. Вы уж не серчайте, я без спросу. Дверь была не заперта, я и зашла. Соседка я ваша, из двадцать седьмой. Клава. Клавдия Васильевна.

Марфа молчала, пытаясь переварить увиденное. Женщина — её ровесница, с простым, открытым лицом и весёлыми морщинками у глаз — хлопотала у плиты, словно была здесь хозяйкой.

— А где Егор? — только и смогла выдохнуть Марфа.

— Да спит он, — Клавдия Васильевна кивнула на комнату. — Я ему бульончика дала, с сухариками. Температура спала, кажется. Вы проходите, чего в дверях-то застыли? Ужинать будем.

Марфа медленно разулась, повесила куртку. В комнате, действительно, спал Егорка — ровно, глубоко, впервые за последние дни без всхлипов и метаний. Рядом с кроватью на табуретке стояла кружка с недопитым чаем и лежала раскрытая книга — «Приключения Тома Сойера».

— Это вы ему дали? — Марфа кивнула на книгу.

— Ага, — Клавдия Васильевна вошла следом, вытирая руки о фартук. — Моя, из дома принесла. Дочка читала, теперь внуки выросли. Пусть мальчик почитает. Худой он у вас очень, кормить надо получше.

— Кормить… — горько усмехнулась Марфа. — Чем кормить-то? Колбасой своей?

— А хоть бы и колбасой, — неожиданно возразила Клавдия Васильевна. — Колбаса — она тоже еда. Чего вы себя так грызёте, Марфа Степановна? Работаете вы честно, сына поднимаете. Не пьёте, не гуляете. Что ещё надо?

— Надо, чтоб не стыдно было, — тихо сказала Марфа. — Ему стыдно за меня. В школе дразнят.

— Э-эх, — Клавдия Васильевна вздохнула и потащила Марфу на кухню. — Садитесь, есть будем. И слушать меня будем.

На кухне было чисто и как-то по-домашнему уютно. Клавдия Васильевна, видимо, не только бульон сварила, но и протёрла стол, вымыла посуду, даже занавеску поправила.

— Я, может, нахалка, — начала она, разливая по тарелкам суп. — Но мне на вас смотреть больно. Вы как зверь затравленный. А между прочим, я про вас знаю то, чего вы сами про себя не знаете.

— Это что же? — Марфа взяла ложку, но есть не могла, смотрела на соседку.

— А то. Я в отделе кадров работаю, на заводе. И документы ваши видела, когда вы квартиру снимали. — Клавдия Васильевна понизила голос. — У вас же образование есть, Марфа Степановна! Вы же библиотекарем работали!

Марфа вздрогнула. Библиотекарем… Это было в прошлой жизни, когда муж был жив, когда они жили в деревне, и она сидела в тихом, пахнущем книгами помещении, выдавала читателям томики Паустовского и Пришвина, устраивала детские утренники. Потом муж заболел, потом умер, потом она продала дом и уехала в город, чтобы дать Егорке образование. И зарыла себя на рынке.

— Библиотекарем, — глухо подтвердила она. — И что с того? Там платят копейки, а мне сына поднимать надо.

— А я что говорю? — Клавдия Васильевна пододвинула к ней хлеб. — Я не осуждаю. Я к тому, что не надо себя хоронить раньше времени. Вы ещё молодая, красивая женщина. У вас всё впереди.

— Какая там красота, — Марфа махнула рукой. — Глыба я, баба-медведь.

— Глупости, — отрезала Клавдия Васильевна. — У вас лицо хорошее, глаза умные. И коса — загляденье. Только вы её в узел закрутили и забыли. А вот распустите — залюбуетесь.

Марфа впервые за долгое время улыбнулась. Слабо, одними уголками губ, но улыбнулась.

— Чудная вы, Клавдия Васильевна.

— Клава, — поправила соседка. — Давай на ты. Мы ж теперь почти родня. Я, если честно, одна совсем. Дочка в Питер уехала, редко звонит. А вы с Егоркой — хорошие. Я сразу поняла, как вас увидела.

Они просидели на кухне до полуночи. Клавдия Васильевна рассказывала о заводе, о дочке, о покойном муже. Марфа молчала больше, но впервые за много месяцев ей не хотелось, чтобы гостья уходила. В этой простой, бесхитростной женщине было что-то такое, что согревало лучше любой батареи.

Ночью, когда Клава ушла, Марфа зашла в комнату к Егорке. Он спал, раскинув руки, и впервые за долгое время не хмурился во сне. На тумбочке лежала книга. Марфа взяла её, провела рукой по обложке.

— Спасибо тебе, Клава, — прошептала она. — Спасибо.

Часть третья: Рубен
Утром Рубен Хачатрян приехал злой, как сто чертей. Его «Газель» взвизгнула тормозами прямо у входа на рынок, и он выскочил из кабины, размахивая руками.

— Где Марфа?! Почему Марфа вчера ушла?! Кто разрешил?!

Клавдия Петровна из овощного ряда спряталась за ящиками. Остальные продавцы сделали вид, что ужасно заняты товаром. Рубен носился по рядам, и его крики разносились над рынком, как карканье вороны.

— Она работать должна! Я ей деньги плачу! А она — домой! У всех дети болеют, все работают! Нет, Марфа особенная!

В этот момент из-за угла вышла… Марфа. Она вышла спокойная, собранная, с нормальным цветом лица. Рядом с ней шагала невысокая женщина в пальто и смешной вязаной шапке с помпоном.

— Рубен Арменович, — голос Марфы звучал ровно, без привычной затравленности. — Доброе утро.

— Какое доброе?! — взвился Рубен. — Ты где была?! Я приезжаю, палатка закрыта! Товар портится! Выручка теряется!

— Во-первых, товар не портится, потому что его Клавдия Петровна в холодильник убрала, по договорённости. — Марфа кивнула в сторону овощного ряда. Клавдия Петровна высунулась и помахала рукой. — Во-вторых, вот, знакомьтесь. Это Клавдия Васильевна, моя соседка. Она будет мне помогать. Попеременно. У неё есть свободное время, и она согласна.

Рубен опешил. Он уставился на Клавдию Васильевну, которая смотрела на него без тени страха, даже с каким-то любопытством.

— Это ещё что за новости? — пробормотал он. — Я тебе помощницу не нанимал.

— Вы мне платите за результат, — спокойно парировала Марфа. — Результат будет тот же. Но если я свалюсь от болезни, результата не будет вообще. Так что либо так, либо я ухожу на больничный, официально, по знакомству в поликлинике.

Рубен побагровел, открыл рот, чтобы выдать очередную тираду, но Клавдия Васильевна вдруг сделала шаг вперёд и улыбнулась самой своей обаятельной улыбкой.

— Рубен Арменович, голубчик, ну что вы шумите? Дело-то житейское. Вы лучше скажите, где вы такой красивый галстук купили? Моему покойному мужу бы очень понравился.

Рубен машинально посмотрел на свой галстук — дешёвый, синтетический, купленный на том же рынке. Потом перевёл взгляд на Клавдию Васильевну. Она смотрела на него с таким искренним интересом, словно он был не разъярённым хозяином, а давним приятелем.

— Э… — растерялся Рубен. — Это… на рынке брал, где же ещё.

— Очень удачный выбор, — кивнула Клавдия Васильевна. — Цвет благородный. Так мы договорились? Я буду приходить, помогать Марфе. А вы пока будете искать ещё одну продавщицу, на полную ставку. Девушки сейчас работу ищут, найдёте быстро. А Марфа Степановна — работница ответственная, терять такую — себе дороже.

Рубен моргал, пытаясь сообразить, как эта маленькая женщина в смешной шапке так ловко взяла его в оборот. Но сказать ему было нечего. Действительно, Марфа работала лучше всех, воровала меньше всех, и заменить её было проблематично.

— Ладно, — буркнул он. — Пробуйте. Но если что не так — выгоню обоих.

— Договорились, — кивнула Марфа, и впервые за всё время знакомства Рубен увидел в её глазах что-то, похожее на благодарность.

Когда Рубен уехал, Клавдия Петровна вылезла из укрытия и восхищённо покачала головой:

— Ну, Марфа, ну, даёт! И где ты такую боевую подругу нашла?

— Это соседка, — Марфа улыбнулась. — Клава, спасибо тебе.

— Да не за что, — отмахнулась Клавдия Васильевна. — Я таких Рубенов насквозь вижу. Он только с виду грозный, а на самом деле — тряпка. Главное — уверенность показать.

Они открыли палатку, разложили товар, и день пошёл своим чередом. Но что-то изменилось. Марфа впервые за долгое время не чувствовала себя загнанным зверем. Рядом была Клава, которая шутила с покупателями, ловко взвешивала колбасу и рассказывала забавные истории с завода. И покупатели, кажется, потянулись к новой продавщице. Даже те, кто раньше проходил мимо мрачной Марфы, теперь останавливались, улыбались в ответ на Клавины прибаутки и покупали больше.

К вечеру Марфа насчитала выручку и ахнула — на треть больше обычного.

— Клава, ты волшебница, — сказала она.

— Глупости, — Клавдия Васильевна поправила шапку. — Просто люди любят, когда к ним с душой. А ты, Марфа, с душой, только прячешь её глубоко. Раскрыться боишься.

— Боюсь, — честно призналась Марфа. — Привыкла уже, что все бьют. А ты не бьёшь. Ты зачем это делаешь?

Клавдия Васильевна помолчала, потом вздохнула:

— Скучно мне одной, Марфа. Дочка далеко, подруги все при деле. А вы с Егоркой — как лучик света в этой серости. Ты не думай, я не навязываюсь. Просто… можно мне с вами? Друзьями будем?

Марфа посмотрела на неё и вдруг поняла, что эта маленькая, полная, простая женщина стала ей ближе, чем все прежние подруги и знакомые. Потому что Клава ничего не просила взамен. Просто была рядом.

— Друзьями, — кивнула Марфа. — Пошли домой. Егорка, наверное, заждался.

Они шли через заснеженный город, и впервые за долгое время Марфа замечала, как красиво падает снег, как горят фонари, как уютно светятся окна домов. Мир переставал быть враждебным. В нём появилась Клава.

Часть четвёртая: Егорка
Егорка встретил их на пороге. Он уже не лежал, а сидел на кухне, укутанный в одеяло, и читал ту самую книгу, которую принесла Клавдия Васильевна.

— Мам! — он вскочил, но тут же смутился, увидев соседку.

— Привет, герой, — Клавдия Васильевна разулась и протопала на кухню, таща за собой огромную сумку. — Я тут гостинцев принесла. Будем чай пить?

— А что за гостинцы? — Егорка с любопытством заглянул в сумку. Оттуда появились пирожки, домашнее печенье, банка вишнёвого варенья и даже небольшой торт.

— Ого! — выдохнул он. — Это всё нам?

— Нам, — кивнула Клавдия Васильевна. — Я, знаешь, люблю готовить. А одна я много не съем. Так что выручайте, а то продукты пропадут.

Вечер прошёл удивительно. Клавдия Васильевна рассказывала о заводе, о том, как они в молодости ездили на картошку, как сплавлялись по реке на плотах. Егорка слушал, раскрыв рот, и впервые за долгое время не хмурился, а улыбался.

— Клавдия Васильевна, а вы ещё придёте? — спросил он, когда соседка собралась уходить.

— Клава я, — улыбнулась она. — Просто Клава. И приду, конечно, если мама не против.

Марфа молча кивнула. У неё комок стоял в горле.

Ночью, когда Егорка уснул, Марфа вышла на кухню и долго смотрела в тёмное окно. За стеной возилась Клава — слышно было, как она гремит посудой, напевая что-то старинное.

— Мам, — вдруг раздался тихий голос. Егорка стоял на пороге в пижаме. — Мам, а она хорошая, да?

— Хорошая, — согласилась Марфа.

— Мам, — Егорка помялся. — Ты это… ты не думай, что я стыжусь. Я просто… я дурак был. Ты у меня самая лучшая.

Марфа прижала его к себе, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Впервые сын сказал ей это сам. Без просьб, без уговоров. Просто потому, что понял.

— Я знаю, родной. Я знаю.

Они стояли в темноте, обнявшись, а за стеной тихо напевала Клава, и в этом было что-то очень правильное, очень домашнее, очень настоящее.

Часть пятая: Вихри
Весна пришла в Сосновоборск внезапно, как это обычно бывает в Сибири. Ещё вчера лежали сугробы, а сегодня по улицам побежали ручьи, зазвенела капель, и воздух наполнился запахом талой земли и надежды.

Марфа стояла у своей палатки и смотрела, как Клавдия Васильевна ловко обслуживает покупателей. За три месяца та стала незаменимой. Рубен, скрепя сердце, оформил её официально, и теперь они работали посменно, но чаще — вместе, потому что вместе было веселее.

— Марфа Степановна! — раздался голос. Марфа обернулась и увидела Пелагею Матвеевну — ту самую старушку, что напоила её чаем в тот страшный день. Старушка стояла, опираясь на палочку, и улыбалась.

— Здравствуйте, — Марфа шагнула к ней. — Вы… я вас помню. Вы мне тогда очень помогли.

— Я помню, — кивнула Пелагея Матвеевна. — А ты, гляжу, ожила. Подружку нашла, сын поправился, сама светишься.

— Светлюсь, — улыбнулась Марфа. — Спасибо вам.

— Не за что, дочка. — Пелагея Матвеевна оглядела палатку. — Колбаса у тебя хорошая? Мне для кота надо. Кот у меня капризный, магазинную не ест.

Марфа засмеялась и принялась нарезать коту самую лучшую колбасу.

А вечером случилось то, чего никто не ожидал. В дверь квартиры позвонили. Марфа открыла и обомлела: на пороге стоял Рубен Хачатрян, но не в обычном своём виде — взъерошенный и злой, а при галстуке, с цветами и с огромной коробкой конфет.

— Рубен Арменович? — Марфа отступила. — Вы чего? Что-то случилось?

— Случилось, — Рубен переступил с ноги на ногу. — Марфа… Степановна… Я это… я к вам по делу. Но не по рабочему. Можно?

— Проходите, — растерянно сказала Марфа. — Егор, иди к себе, уроки делай.

Егорка, который с любопытством выглядывал из комнаты, фыркнул и скрылся.

Рубен прошёл на кухню, сел на табурет, положил цветы и конфеты на стол и выдохнул:

— Я это… я к вам свататься пришёл.

Марфа поперхнулась воздухом.

— Чего?!

— Свататься, говорю, — Рубен покраснел так, что его смуглая кожа приобрела свекольный оттенок. — Я давно на тебя смотрю, Марфа. Ты женщина красивая, работящая. А я — вдовец, двое детей. Мать помочь не может. Нужна мне хозяйка в дом. И… и ты мне нравишься. Очень.

Марфа молчала. Перед глазами пронеслось всё: как он орал на неё, как считал каждую копейку, как грозил увольнением. А с другой стороны — за эти месяцы он изменился. Стал мягче, чаще заезжал просто так, интересовался Егоркой, даже привозил им продукты со склада, якобы «с истекающим сроком», но продукты были свежими.

— Рубен Арменович… я не знаю, что сказать, — наконец вымолвила Марфа. — Вы… это неожиданно.

— Я понимаю, — Рубен вздохнул. — Ты думай. Я не тороплю. Но… я серьёзно. И дети у меня хорошие, с Егоркой подружатся. И дом свой, не съёмный. И тебе не надо будет на рынке стоять, если не захочешь. В магазин определю, за прилавок, в тепло.

— А вы? — вдруг спросила Марфа. — Вы меня не за рабочую силу берёте? Не за бесплатную продавщицу?

Рубен даже обиделся:

— Ты что! Я же сказал — нравишься ты мне. Давно. Ещё когда ты только приехала, я на тебя засмотрелся. А потом боялся подойти, думал, пошлёшь. Ты такая… неприступная. А как Клавдия появилась, ты оттаяла, и я понял — надо решаться.

В этот момент в дверь снова позвонили. Марфа пошла открывать — на пороге стояла Клавдия Васильевна с пирогом.

— Клава! — Марфа втащила её в прихожую. — Там… там Рубен.

— Где Рубен? — удивилась Клава. — На работе?

— На кухне! — выпалила Марфа. — Он… он свататься пришёл! Ко мне!

Клавдия Васильевна замерла, потом медленно поставила пирог на тумбочку и заглянула на кухню. Рубен при её появлении вскочил, одёрнул пиджак и покраснел ещё больше.

— Клавдия Васильевна… — начал он.

— А ну-ка, — Клава прошла к столу, села напротив него. — Рассказывай, Рубен Арменович. Только честно. Обидишь Марфу — я тебя знаешь где найду?

И начался разговор, который длился до полуночи. Клава допрашивала Рубена с пристрастием, выясняя всё: доходы, жильё, здоровье, отношение к детям, планы на будущее. Рубен отвечал честно, без утайки, и к концу вечера даже Марфа, которая сначала была в шоке, начала смотреть на него иначе.

— Ну что ж, — подвела итог Клава. — Мужик ты, Рубен, вроде неплохой. Но Марфе решать. Моё дело — предупредить: если что — я за неё горой.

— Я понимаю, — кивнул Рубен. — Марфа… я подожду сколько скажешь. Хоть год. Хоть два. Только дай надежду.

Марфа посмотрела на него, на Клаву, вспомнила Егорку, который подружился с его сыновьями на рынке, и вдруг поняла: а почему бы и нет? Жизнь-то одна.

— Месяц, — сказала она твёрдо. — Месяц вы подождёте. Приходите в гости, знакомиться будем. По-настоящему. А там посмотрим.

Рубен просиял так, что кухня осветилась его улыбкой.

Когда он ушёл, Клава обняла Марфу:

— Ну вот, а ты говорила — глыба. Глыбы замуж не берут. А тебя вон как взяли!

— Рано ещё, — отмахнулась Марфа, но на душе у неё было тепло и спокойно. Впервые за долгие годы.

Часть шестая: Счастье
Месяц пролетел как один день. Рубен приходил каждый вечер, приносил то фрукты, то игрушки для Егорки, то какие-то нужные по хозяйству мелочи. Его сыновья — Армен и Сурен, погодки, шумные и весёлые — быстро нашли общий язык с Егоркой. Вместе они гоняли во дворе мяч, вместе делали уроки, вместе ели Клавины пироги.

Клава стала почти членом семьи. Она перебралась к ним, освободив свою квартиру для приезжей родственницы, и теперь они втроём — Марфа, Клава и Егорка — жили душа в душу. Рубен, когда приходил, тоже включался в этот женский мирок, и удивительным образом всем было хорошо.

А потом случилось то, что перевернуло всё.

В конце мая, когда город утопал в зелени и цветущих яблонях, Рубен позвал Марфу гулять в парк. Они шли по аллее, и вдруг он остановился, достал из кармана маленькую коробочку и опустился на одно колено прямо посреди дорожки.

— Марфа, — сказал он громко, так что прохожие начали оборачиваться. — Выходи за меня. Я люблю тебя. И детей твоих люблю. И Клаву люблю как родную. Будь моей женой.

Марфа стояла, смотрела на него, и слёзы текли по щекам. Она уже не прятала их, не стеснялась. Она просто плакала от счастья.

— Да, — прошептала она. — Да, Рубен. Да.

Парк взорвался аплодисментами. Какие-то незнакомые люди хлопали в ладоши, женщины вытирали слёзы, мужчины одобрительно кивали. А Марфа и Рубен стояли посреди аллеи, обнявшись, и им было всё равно на весь мир.

Свадьбу сыграли в июне, на Троицу. Гуляли всем двором, всем рынком. Клава была главной распорядительницей и, кажется, радовалась больше всех. Рубен подарил Марфе белое платье — простое, но очень красивое, и она в нём была похожа на настоящую королеву. Только теперь её никто не называл «колбасной королевой» — это прозвище забылось, стёрлось, исчезло.

Егорка стоял рядом с матерью, держа подушечку с кольцами, и чувствовал себя взрослым и важным. Его новые братья — Армен и Сурен — были тут же, в одинаковых костюмчиках, и вовсю строили рожицы фотографу.

А вечером, когда гости разошлись, а молодые уехали в дом Рубена (теперь уже их общий дом), Клава сидела на скамейке во дворе и смотрела на закат.

— Клавдия Васильевна, — раздался голос. Клава обернулась и увидела Пелагею Матвеевну. Та, как всегда, появилась незаметно. — Не грустишь?

— Нет, — улыбнулась Клава. — Радуюсь.

— А себе? — прищурилась старушка. — О себе не думаешь?

— А что я? — Клава пожала плечами. — Я своё отжила. Мне бы им помочь.

— Глупая, — покачала головой Пелагея Матвеевна. — Жизнь только начинается. Ты приглядись-ка к тому мужчине, что из мясного павильона, вдовцу Семёну. Он на тебя уже полгода смотрит, подойти боится.

Клава покраснела:

— Да ну вас, Пелагея Матвеевна!

— А ты не нукай, — старушка поднялась. — Счастье, оно само не приходит. Его брать надо. Как Марфа твоя взяла. И ты бери. Не откладывай.

И ушла в сумерки, оставив Клаву в раздумьях.

Финал: Новая жизнь
Прошло три года.

В доме Рубена и Марфы Хачатрян всегда шумно и весело. Трое мальчишек — Егор, Армен и Сурен — гоняют по двору мяч, лает собака, которую им подарили на общий день рождения, на веранде Клава печёт свои знаменитые пироги, а рядом с ней крутится Семён — тот самый вдовец из мясного павильона, который всё-таки набрался смелости и теперь уже почти год как муж Клавдии Васильевны.

Марфа сидит в кресле-качалке на крыльце и держит на руках маленькую девочку в розовом конверте. Асмик — так назвали дочку, в честь матери Рубена. Девочка сопит, смешно морщит носик и сжимает в кулачке край маминой кофты.

Рубен подходит сзади, кладёт руки Марфе на плечи, целует в макушку:

— Устала?

— Нет, — улыбается Марфа. — Я счастлива.

— А помнишь, как ты на RVке стояла, глыба глыбой? — смеётся Рубен. — Все боялся к тебе подойти.

—Pomme. Je viens de dire que tu es à l’écoute de moi.

— Глупый был, — вздыхает Рубен. — Prosti.

— Давно простила, — Марфа поднимает на него глаза. — Ты меня прости, что я такая колючая была.

— Ты не колючая. Ты — моя.

Dans votre maison, vous avez de la viande, des aliments, des aliments et des aliments. La clé est de mettre un autre verre avec votre femme, qui semble être un samovar. Chaque fois qu’on s’intéresse au triste, il s’agit de son temps et de sa lumière.

Le maréchal s’est rendu compte que son fils était grand, qu’il aimait sa maison, et qu’il pensait qu’il n’y aurait pas d’argent pour lui. усталости и горя. Вспоминает Пелагею Матвеевну, которая напоила её чаем. Je vous ai dit que Clavou était dans votre vie et que vous l’aviez imaginé.

— О чём думаешь? — спрашивает Рубен.

— О том, что жизнь — удивительная штука, — отвечает Марфа. — Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

— Ты нашла, — Рубен обнимает её крепче. — Мы все нашли.

Зажигаются звёзды. Где-то вдалеке слышен гудок поезда. Et maintenant, dans ce dôme, dans ce pays, il y a un moment où il y a un problème, ce qu’il n’est pas possible d’imaginer — c’est justement ce qu’il est. Oui, dans un enfant, dans un appartement, dans des sacs à main, dans des verres précédents. C’est vrai que dans les chansons, les gens et les gens sont là pour le faire.

Sur le marché, il y a « un gâteau au chocolat », il y a du vin, il y a un « verre », il faut du verre et on l’utilise. C’est à la maison. Наконец-то она дома.

Épilogue
Il y a beaucoup de temps, quand ils se sont rendus et se sont déchaînés, les gens ont commencé à le faire à ce moment-là, Marfa Castro a pensé à lui крыльце и смотрела на закат. Il n’y a rien, dans ta maison, j’ai rêvé de Clava. Il y avait un Molchali, il y avait un problème.

— А помнишь, как ты впервые к нам пришла? — спрашивала Марфа.

— Помню, — кивала Клава. — Vous êtes à la recherche d’un écran.

— Боялась, — вздыхала Марфа. — Всех боялась.

— А я не боялась, — улыбалась Клава. — Я сразу поняла: ты хорошая. Je vais maintenant mettre du gluboco.

— Ты меня откопала, — Марфа брала подругу за руку. — Спасибо тебе, Клава.

— И ты меня откопала, — отвечала Клава. — Мы друг друга откопали. Je l’ai probablement prévu.

De ce côté-là des thèmes, deux étoiles, il y a beaucoup de monde, mais il y a beaucoup de plaisir — s’amuser, s’amuser, s’amuser быть счастливыми.

Dans l’immédiat, j’ai entendu dire que Pelageya Matveevna s’est mise à regarder sa fille et à dire : справились, filles. Молодцы.