Лада, Воронок и старик, впустивший в дом милосердие

Plusieurs années plus tard, les Karelskim ont commencé à parler de leurs affaires. Les raisonnements sont effectués dans les laboratoires de votre choix, il y a donc un double système de métrologie local. En ce qui concerne les différentes versions de ce mois-ci, je pense que le projet a été mis en œuvre dans le grand luxe des années 1970 единственное okno. C’est ce qui s’est passé entre les mains de l’étoile montante “Ладожские шхеры” — Матвея Егоровича Белозерова.

Il y a un moment où mon Dieu est là, mais je l’ai laissé tomber, le petit bureau de Carlskoy. Il y a peu de choses qui se passent dans ce dôme, mais c’est aussi le moment où les filles s’en vont. Yena, Mariya Timofeevna, est venue dans mon premier désir pour le futur, et elle a aimé que Matvey ait un aperçu de son expérience эхом лесного radio. À chaque fois que le patron de l’entreprise s’est occupé de la situation actuelle, il n’y a pas de place pour le gaz — l’hôtel est assuré сохранность запасов для отпугивания зверя.

La lampe-module est destinée à être utilisée avec des lampes en verre, qui ne sont pas des trophées, mais des ensembles de lampes et cartes лесоустройства. Il ne s’agit pas d’une communication préalable ; он был сторожем здешних мест, их совестью. Je ne l’ai pas pensé à toi cette nuit.

Ветер переменил голос. Il s’agit en fait d’un homme qui s’est rendu compte qu’il s’agissait d’un vol trop puissant. La même chose que Lisья гряда, qui vient de sortir de l’école, est avec les femmes financières, qui a mis son argent en service. Il y a quelque temps, ils se sont rendus compte des choses pour les pierres. C’est à ce moment-là que nous nous sommes rendus compte. Je n’ai pas posté — je l’ai déjà dit, j’ai même trouvé le bon moment.

— Кого там черти носят в такую ​​заверть? — пробормотал старик, снимая со стены тяжёлый карабин. Il est possible d’ouvrir le bouton du robinet en fonction du temps qui passe.

Il est évident que c’est ce qui s’est passé. À l’heure actuelle, il y a peu de temps et vous vous retrouvez dans les dossiers suivants, il y a eu un vol. Mais je ne l’ai pas compris — lorsque vous avez installé votre appareil, vous savez, il s’agit simplement d’un homme avec des caméras. Il y a une colonne dans la maison, et ce n’est pas un poisson, mais une boisson siplique.

Lorsque vous avez acheté une figure, vous êtes en train de le faire. Ce n’est pas moyen. C’était Rosomaha. Старая, почти седая от возраста тварь, размером с доброго волкодава, с безумными, налитыми чёрной кровью глазами. Росомаха — единственный зверь, который охотится не из голода, из неуёмной, почти дьявольской злобы. Alors que vous étiez en train de sortir de votre maison, vous êtes à ce moment-là, alors que vous êtes en panne de courant.

Матвей знал эту росомаху. Il est préférable d’utiliser le pistolet pour la torche avec le bouton de cuisson. Il y a deux personnes qui s’en occupent dans le futur. Mais ce n’est pas une personne, ni une personne.

— Отставить, — выдохнул Матвей сам себе, отбрасывая в сторону старую привычку не вмешиваться в “лесные разборки”. — Je suis dans une maison ronde, mais ce n’est pas une arène.

Он распахнул дверь. Морозный воздух обжёг лёгкие. Волчица, повинуясь инстинкту, метнулась в темноту сеней, забившись под полку с рыбацкими сетями. Матвей шагнул на порог, вскидывая карабин. Росомаха, оскалившаяся Гнилозубая, замерла в десяти шагах. Она не нападала, она оценивала. В её белесых глазах читался не страх, а злобное удивление — двуногая палка посмела встать между ней и добычей.

Матвей не стал стрелять в зверя. Он передёрнул затвор, дослав патрон с холостым зарядом, и выстрелил в воздух над головой росомахи. Грохот выстрела разорвал метель. Эхо покатилось по Лисьей гряде, срывая снежные шапки с сосен. Гнилозубая дернула носом, мотнула широкой башкой и, пятясь задом, скрылась в вихрях снега, оставив на нетронутом насте кровавые следы старых охот.

Матвей захлопнул дверь и навалился на неё спиной, тяжело дыша. В сенях стоял запах мокрой псины, страха и родов.

— Ну, здравствуй, мать-героиня, — тихо сказал он, глядя в темноту под полкой, где двумя зелёными фонариками горели глаза спасённой.

Часть 2. Дар рудознатца

Дни на кордоне перестали быть монотонными. Волчица, которую Матвей окрестил Ладой — за красивую светлую отметину на лбу, похожую на древний славянский оберег, — обживала угол за русской печью. Это было странное соседство. Лада не проявляла агрессии, но и не допускала панибратства. Матвей понимал: доверие дикого зверя не покупается за кусок мяса.

Он ломал голову, чем помочь роженице. Корма для хищников у него было вдоволь — мороженая рыба да обрезь с деревенской бойни, которую он держал в ледяном лабазе. Но Лада отказывалась от еды. Она лежала, уткнувшись носом в хвост, и тихо скулила, словно жаловалась на невидимые схватки.

— Не томи душу, егерь, — сам с собой разговаривал Матвей, грея на плите старую простыню. — Она ж не овчарка, это тебе не роды принять.

И всё же он готовился. Достал с чердака корзину, выстлал её овчиной, принёс тёплой воды. Он понимал: если волчата пойдут не так, Лада может погибнуть. А Гнилозубая, он чувствовал это печёнкой, кружит где-то рядом, ждёт запаха крови.

Роды начались на исходе второй ночи. Матвей проснулся не от шума, а от внезапно наступившей тишины. Печь прогорела, угли чуть тлели. В углу, в круге света от лучины, Лада выгибалась дугой. Это было суровое, молчаливое таинство леса.

Матвей сидел в трёх шагах, не шевелясь. Он читал молитву, которую помнил с детства от бабки-карелки, — не поповскую, а тихую, лесную, обращённую к духам воды и камня.

Первым появился на свет крепыш с серебристой спинкой. Лада быстро привела его в порядок. За ним — ещё двое, пушистые комочки, жадно тыкающиеся в материнский живот. Но четвёртый задерживался. Лада забеспокоилась, начала скулить. Матвей подполз ближе, и волчица, подняв на него измученные глаза, позволила ему взглянуть.

Четвёртый щенок родился в оболочке, не дышал. Он был чернее ночи, маленький и сморщенный, как прошлогодний гриб. Лада толкнула его носом — безрезультатно. Она легла, прикрыв глаза, будто смирилась с потерей.

Матвей, забыв о всякой осторожности, взял тельце в свои грубые ладони. Сорок лет работы в лесу сделали его пальцы чувствительными, как у хирурга. Он разорвал плёнку, перевернул щенка вниз головой и осторожно дунул в крошечную пасть. Ничего. Тогда он принялся растирать тельце куском колючей шерсти, вспоминая, как отхаживали замёрзших ягнят.

Прошла минута, вторая. Лада открыла глаза и зарычала — низко, утробно. Но это был не рык угрозы, это был рык требования.

— Живи, гадёныш! — прохрипел старик, сжимая тельце в руках, передавая ему своё тепло. И вдруг щенок дёрнулся, судорожно зевнул и издал такой громкий, возмущённый писк, что Матвей рассмеялся в голос.

Лада тут же приняла детёныша, вылизала его и пододвинула к остальным. А потом повернулась к человеку и, приподняв тяжёлую голову, лизнула его в небритую щёку. Шершавый язык ободрал кожу до крови, но Матвей только вытер слёзы. Договор между человеком и волчьей стаей был подписан не чернилами, а слюной и кровью.

Черныша он так и назвал — Воронком. Остальных — Лапкой, Дымком и Белоухом.

Часть 3. Тени за пеленой

Щенки росли, словно на дрожжах. Дом на Косой протоке превратился в волчью колыбель. Матвей смотрел на них и удивлялся тому, как меняется его собственное восприятие мира. Раньше он ходил по лесу, слушая тишину. Теперь лес пришёл в его дом и звучал в нём звонким лаем, вознёй и шорохом когтей по половицам.

Лада отъелась, шерсть её заблестела. Она признала в Матвее Вожака, но на свой, волчий манер. Она не виляла хвостом и не заглядывала в глаза, выпрашивая ласку. Она просто всегда находилась рядом. Если старик чинил сети, она ложилась у двери и следила за окном. Если он колол дрова, она сидела на снегу, поводя ушами.

Но однажды утром, когда мороз ослаб и с Ладоги потянуло сырым туманом, случилось непоправимое. Матвей чистил дымоход, стоя на скользкой крыше. Дощатый настил, припорошённый инеем, предательски ушёл из-под ног. Старик охнул, попытался ухватиться за печную трубу, но пальцы сорвались, и он кубарем полетел вниз, в глубокий снег у северной стены дома.

Очнулся он от дикой боли в ноге. Голень была вывернута под неестественным углом. Он лежал в сугробе, из которого уже намело порядочный сугроб, и не мог пошевелиться. Крикнуть? Кто услышит? До деревни пятнадцать вёрст по бездорожью. В доме тепло, дверь не заперта, но доползти до неё с переломанной ногой по пояс в снегу было невозможно. Мороз сковывал тело, превращая кровь в лёд.

Лада обнаружила его первой. Она выскочила из приоткрытых сеней, обнюхала лицо, заскулила. Увидев, что Вожак не встаёт, волчица заметалась, а потом сделала то, на что способно лишь существо с высоким интеллектом. Она вернулась в дом. Через минуту она вышла обратно, волоча в зубах толстый шерстяной шарф Марьи Тимофеевны, который старик хранил на спинке кровати.

Лада бросила шарф Матвею на грудь и снова убежала. Она носилась между домом и сугробом, притаскивая то рукавицу, то шапку, словно пытаясь собрать Вожака по частям и согреть. В её глазах стояла та же паника, что и у него в душе.

Но главное ждало впереди. Почуяв беду, из дома один за другим высыпали подросшие волчата. Они окружили Матвея пушистым кольцом, тыкались мокрыми носами в лицо, согревая дыханием. А Воронок, самый смелый и самый чёрный, забрался прямо на грудь старику и лёг, свернувшись калачиком, словно живая печка.

Этот живой кокон спас Матвею жизнь. Он пролежал в снегу до сумерек, периодически теряя сознание. Лада всё это время стояла рядом, повернувшись головой в сторону леса, и глухо рычала. Там, в сгущающейся тьме, мелькнул знакомый жёлтый клык. Но росомаха, увидев, что стая защищает человека, не рискнула приблизиться. Она ещё покружила на опушке, хрустнула веткой и ушла восвояси, унося свою бессильную злобу.

Когда на востоке забрезжил сизый рассвет, Матвей, превозмогая адскую боль, сумел перевернуться на живот и, ухватившись за лямку волокуши, которую приволокла Лада (старую лодочную бечеву, валявшуюся в сенях), пополз к дому. Волчица, поняв команду, впряглась в упряжь из бечевы и, упираясь лапами в снег, потащила хозяина к спасительным ступеням. Волчата, скуля и толкаясь, подлезали под бока старику, помогая ему двигаться.

Когда дверь наконец захлопнулась за ними, Матвей потерял сознание окончательно, но уже в тепле, зная — его выходили.

Часть 4. Сталь и серебро

Сломанная нога срослась, но вышла кривой. Теперь Матвей ходил, опираясь на тяжёлую суковатую палку, вырезанную из корня можжевельника. Но духом он не пал. Он даже выстругал для Воронка ошейник из сыромятной кожи — не для привязи, а просто так, для красоты, на память о том дне в сугробе.

Однако в лесу стало неспокойно. Из Раасимяки пришли тревожные вести: в округе объявились двое пришлых мужиков с лицензией на отстрел волков. Говорили, что они из города, скупают шкуры и отстреливают всё, что движется, под видом «санитарного регулирования». Бригадира звали Жилин, мужик с маленькими злыми глазками и золотой фиксой, а его напарника — Корж, здоровенный детина с лицом, словно вытесанным тупым топором.

Матвей знал, что рано или поздно они выйдут на след Лады и её выводка. Ему нужно было увести стаю подальше, вглубь заповедника, за Лисью гряду, в непроходимые ельники, куда не ступала нога человека.

В тот день он взял карабин, палку и свистнул Ладе. Стая, привыкшая к прогулкам, резво понеслась вперёд, но Матвей намеренно свернул с проторённой тропы. Они шли долго, пробираясь сквозь заснеженный бурелом. Он хотел показать им логово — старую финскую землянку, замаскированную в овраге, о которой не знал никто, кроме него.

Они почти дошли, когда Лада замерла как вкопанная, а шерсть на её загривке встала дыбом. В воздухе запахло гарью и металлом. Чуть поодаль, за гребнем холма, раздался гулкий выстрел, а за ним — истошный, полный боли вой.

Матвей вздрогнул. Это был не волчий вой. Это был голос Лады? Нет, это выла другая стая, дикая, которую он никогда не видел, но знал об их присутствии по следам. Браконьеры нашли свою цель.

Матвей приказал Ладе и щенкам замереть. Сам он, хромая и утопая в снегу, пополз на гребень. Картина, открывшаяся внизу, заставила его кровь закипеть. На поляне лежала крупная волчица, раненная в бок. Вокруг неё суетился Жилин, прилаживая капкан на другую тропу. Корж стоял наизготовку с карабином.

И тут Матвей заметил страшное. Жилин, осматривая место, где упала волчица, нагнулся и поднял что-то блестящее. Старое клеймо. Серебряная серьга в ухе зверя. Это был волк из научной партии, которую выпускали в заповеднике пять лет назад с радиомаяком. Учёные звери, не боящиеся человека.

— Глянь, Корж, — хохотнул Жилин, показывая серёжку. — Меченая. За такую башку, если в центр сдать, ещё и премию выпишут, как за вред природе.

Матвей больше не мог ждать. Он вышел из-за деревьев, тяжело опираясь на палку. Жилин резко обернулся, вскидывая ружьё.

— А ну стоять, дед! Заповедник здесь! — рявкнул Матвей, хотя голос его предательски дрожал не от страха, а от ярости.

— Вот те раз, лесной дух объявился, — оскалился Жилин, разглядывая егеря. — У тебя бумаги есть, штоб мне указывать? У меня лицензия от области.

— Бумаги у тебя на отстрел больных и бешеных, а не на племенное поголовье с чипом, — Матвей ткнул палкой в сторону умирающей волчицы. — Ты сейчас, мил человек, не охотой занимаешься, а вредительством государственным. Я акт составлю, у меня в райцентре Ваня Ступин в прокуратуре племянник. Сядешь, Жилин, сгниёшь там с твоей фиксой.

Корж нервно дёрнул плечом, но Жилин взглядом его остановил. Он понял, что старик не шутит. В глухих деревнях связи покруче, чем в городе, — все друг другу кумовья да сваты.

— Ладно, дед, не кипятись, — Жилин нехотя бросил серёжку в снег. — Шальная пуля. Уходим.

— И капкан забери, — ледяным тоном добавил Матвей. — Ещё раз увижу в моём лесу — второй раз предупреждать не стану. Тут места гиблые, люди пропадают.

В его голосе прозвучала такая спокойная уверенность, что Корж попятился первым. Жилин, сплюнув под ноги, подхватил капкан, и они скрылись за деревьями.

Матвей подошёл к раненой волчице. Она уже не дышала. Он снял шапку и постоял минуту молча. Лада, вышедшая из укрытия, подошла к телу сородича, обнюхала его и вдруг, запрокинув голову к небу, издала протяжный, низкий вой. Это была не песня боли, это была песня памяти. Щенки, сидя полукругом, вторили ей тоненькими голосами.

Матвей выкопал могилу прямо там, под старой сосной, у которой молния расколола вершину. Он похоронил волчицу, положив ей на холмик ту самую серебряную серёжку — как орден и как предупреждение любому, кто сюда придёт. Отныне это место стало для него святым.

Часть 5. Прощальный костёр

Весна на Ладогу приходит трудно и поздно. Сначала лёд вздыхает и трескается, наполняя округу гулом, похожим на пушечную канонаду. Потом сходит снег, обнажая серые мхи и прошлогоднюю бруснику. А затем воздух наполняется запахом прелой листвы и первым гомоном перелётных птиц.

Воронок, Белоух и остальные вымахали в крепких, ладных волков. Они уже не помещались в старой корзине и спали прямо на полу, раскидавшись в живописных позах. Лада всё чаще стояла у открытой двери, вдыхая ветер с озера. В её взгляде появилась та особенная тоска, которая бывает у каждой матери, когда дети выросли, а дом стал тесен.

Матвей понимал: его стая должна уйти. Лес звал их. Они родились не для того, чтобы греть бока у печки и жевать рубленую рыбу. Они родились, чтобы бежать по насту, гнать лося и петь свои песни луне. Держать их взаперти значило предать тот самый договор, заключённый в ночь родов.

В мае, когда черёмуха стояла вся в белой пене и воздух звенел от комариных стай, Матвей принял решение. Он растопил старую финскую баньку на берегу протоки и велел Ладе следовать за ним. Он шёл долго, до самой Лисьей гряды, туда, где начинались настоящие глухие леса, куда не доносился запах дыма из деревенских труб.

Там, на границе двух миров, он остановился. Лада и молодые волки смотрели на него.

Матвей сел на тёплый валун, поросший лишайником, и заговорил. Голос его звучал глухо, но твёрдо.

— Ну, вот что, лесные вы мои. Дом мы вам дали, жизнь сохранили. Но вы не собаки. И я вам не цепь. Здесь ваше царство. Я вам только одно накажу.

Он указал палкой на восток, где едва виднелись крыши далёкого села.

— Туда не ходите. Там злые люди с железными палками. А там, — он указал на север, — глухомань. Лоси, зайцы, ягодники. Живите там. И меня не забывайте. Я на кордоне. Если припрёт нужда — милости прошу. А если нет… храни вас Ладога-матушка.

Он встал. Лада подошла к нему вплотную и положила тяжёлую голову ему на грудь. Это длилось одно бесконечное мгновение. Потом она отстранилась, коротко взглянула на Воронка и, не оглядываясь, скрылась в ельнике. Молодые, покрутившись на месте и лизнув на прощание сапоги старика, нырнули следом.

Матвей остался на валуне один. С севера потянуло холодком, зашуршала хвоя. Он сунул руку в карман ватника и вытащил маленький комочек чёрной шерсти — клок, оставшийся от Воронка ещё с первой линьки. Он поднёс его к лицу, вдохнул родной звериный запах и, спрятав обратно у сердца, зашагал к кордону.

Часть 6. Тот, кто смотрит из чащи

Прошло три года. Матвей сильно сдал. Нога болела к непогоде, глаза видели хуже, но слух оставался звериным. В деревне поговаривали, что старый егерь «того», разговаривает сам с собой в лесу и оставляет на опушке куски мяса. Над ним посмеивались, но не зло, а с уважением к чудаку, который знает лес лучше любого лешего.

Alors, dans le même temps, dans le même temps, Matthieu est sur le point de se rendre à l’hôtel. Il y a des gens qui s’en occupent sur la vidéo, ce qui est le cas pour les hommes, dont les caractéristiques sont les premières. C’est ce qui s’est passé avec Voronka, mais c’est aussi vrai que c’est ce qui s’est passé.

En décembre, notre star était déjà en train de se prosterner et de s’en prendre à l’homme. Je l’ai fait, et je suis arrivé à Mars. Je l’ai utilisé, car dans ce cas-là, c’est ce qui s’est passé. À l’heure actuelle, je ne suis pas sûr qu’ils s’en occupent.

En ce qui concerne la situation de votre fille, il s’agit précisément de la valeur de la star et de l’amour des marins. снега. Волк заходил ночью в дом, проведать Вожака, и оставил плату за кров и тепло.

Leurs parents Egorovich Belozerov l’ont trouvé, et bien sûr, ils ont tous les deux leur fille. Il est vrai que nous sommes tous seuls, et notre école est à la recherche de la région qui se trouve à l’avant-plan.

Il y a encore beaucoup de gens et d’hommes qui s’en occupent, mais ils sont tous prêts à l’utiliser. Il y a peu d’hommes qui ont passé leur temps à dépenser leur argent. Les gens ont dit: “C’est ça, maman?”.

Dans l’histoire de l’hôtellerie, l’histoire de l’époque où il y a eu une location s’est produite dans le magasin :

— C’est bientôt pour toi que je suis Staré.

C’est une technologie pour beaucoup de gens. Le cordon est fermé, mais il n’y a pas de place pour le bureau. Il n’y a aucun moyen de s’en rendre compte et de s’en débarrasser : nous avons vu, moi, que Lisьей гряды стаю. Il ne s’agit pas d’un vol maternel noir, mais d’une grande voleuse, et non d’une voiture, mais aussi d’une femme brillante. je vais кого-то.

Il s’est avéré qu’à l’heure actuelle, vous pourriez être sûr que la crête est juste derrière vous. Alors, comme vous l’avez fait, vous pouvez vous assurer que vos traîneaux sont précis. Ce qui signifie que vous pouvez stocker une petite voiture, ce sont des vêtements qui s’ouvrent sur votre propre appareil, juste après l’ouverture de la journée et le retour à l’hôtel. дом Милосердие.