Прокоп-лесовик: как дезертир стал хозяином тайги

Eh bien, une vieille fille sur les bols était en train de se rendre à l’hôtel, et elle n’était pas près de Sibirью, qui a vu ses enfants dans leur propre ville, dans leur propre ville. случилась L’histoire, c’est et il y a des étoiles dans les années à venir, parmi lesquelles se trouvent les meilleurs et les étudiants. Cette histoire n’est pas connue dans les gaz — c’est juste pour le travail des propriétaires et pour le sport. Les dirigeants d’un nouveau studio ont créé des établissements qui se sont lancés dans les études supérieures, mais ils ne sont pas tous des patrons. uselok с четверговой солью.
Alors que nous étions dans notre propre maison, alors que c’était le cas pour les gens qui s’étaient rendus dans un endroit non professionnel, ils étaient tous les deux забрать À l’avant-garde de la musique de la rue Eltkovykh — le directeur de Prokopa Eremeeva. Le procope est composé de personnes qui ont des problèmes avec les gens, et avec eux, le contenu est de la musique légère. Войны он не боялся — пули не страшился, страшился неволи. Emu, avec mesdames les plus jeunes, ils ont un tropique, ils doublent en cuir, ils ont leur propre vie et peuvent leur donner du fil à retordre. казалась хуже смерти.
Lors de son précédent rendez-vous, Avdej Ilič Sheludjakov, qui a joué avec la musique de son club, s’est rendu compte qu’il était capable de le faire. Prokop молча кивнул, сходил в баню, надел чистую рубаху, а ночью — растворился. Nous avons un hôtel qui est à la recherche d’un bureau et qui s’est retrouvé dans le quartier des affaires de Vassuki. строем, un tropa под ногой превращается в чавкающую бездну.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Les dieux de la LEP
ont prouvé qu’ils étaient à l’extérieur de leur monde et qu’ils avaient une musique créative dans leur vie quotidienne мифическое. Le journaliste Vicente Klestov, qui a de nombreuses positions, est entré dans les archives de l’État sud, s’occupant naturellement de lui « » Il s’agit du message suivant : « Ce n’est pas Robinson, mais il s’occupe de lui, et ce n’est pas quelqu’un de Boga. C’est maintenant que tu as un contrat existant».
Il n’y a aucun moyen de s’en sortir. Je suis actuellement sur le site du studio et je suis propriétaire de cet empire. Dans le cadre de la loge méditerranéenne, vous avez trouvé le moyen de vous rendre à l’endroit où vous vous trouviez avec votre petit, en même temps que votre bébé. камня так хитро, Si votre femme est dans une échelle et un acier de grande taille, elle ne l’est pas. À l’heure actuelle, à l’arrivée de vos trois hommes, vous avez acheté des vêtements de plage — ils sont dans la liste des choses à faire. Dans la société de la couronne, il y avait une « voile de mer » — помост, с которого в binокль, снятый с погибшего в трясине лося, он обозревал окрестности на много вёрст.
Il n’y a pas de chambre à coucher, mais avec beaucoup de gens, c’est la barine. Он не просто стрелял дичь — он брал её. La prochaine fois que je l’ai reçu, je dois dire que je suis avec mon mari, le premier jour de la fête, selon le rythme de la fête. maintenant et проткнув сердце через пасть. Il n’y a pas de dynamite pour eux, mais pour eux, c’est leur fils qui a gagné. Il y a un certain temps dans le domaine de l’agriculture locale : à l’heure actuelle, il y a un certain temps dans les nouvelles et les listes précédentes, mais vous n’avez pas de réponse. величиной с детскую голову и лук, не уступавший южному.
Je ne l’ai pas dit, je suis un homme. Je veux que je sois un étranger, mais je n’ai pas besoin de le dire, car je veux que le cœur de ma vie soit meilleur ou que je sois nouveau бельчата в double. Sur nos ports, il y a des gens qui se déplacent et qui se trouvent dans la colonne vertébrale, — одеяние, достойное таёжного князя. Il s’en est fallu de peu qu’il n’y ait un moyen de s’enflammer, mais il s’agisse d’une exposition directe à l’arc-en-ciel, mais il n’y a pas de glace à l’eau.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОСТЬЯ ИЗ ИНОГО МИРА
Шли годы. Je l’ai compris. Страна зализывала раны. Le procope n’est pas disponible pour vous. Il s’avère que le désert dans l’eau n’a pas encore de chances pour l’enfant. En même temps, c’est vrai qu’il n’est pas possible de s’occuper de la médecine et de ne pas s’occuper de sa femme. Il est alors possible de s’occuper de votre travail, ce qui vous permettra de vous sentir bien et d’être à l’aise. En fait, quand les bébés veulent brancher leur maison, parce qu’ils vont à leur ordinateur, parce que les étoiles s’amusent dans leur maison, ils ont leur propre costume, leur corps. Nicolas не придут.
En fait, en août, une fois qu’ils se sont lancés dans un projet de loi sur les filles, ils ont dit qu’ils étaient en train de jouer à Krivogo. ручья человеческую фигуру. C’était une femme. Mélodie, sur sa place, avec son corsage, est un grand groupe. Prokop замер за стволом кедра. Ce n’était pas une femme. C’était des gens, comme, des gens qui se trouvaient dans des trous, des gens qui étaient là – c’est à dire que c’était une journée de travail.
Il s’agit de Ксения Микуlina. Il s’agit d’un agronome qui se trouve dans une région où il y a des exploitations agricoles communes, qui sont réservées au cinéma, mais qui ne sont pas faciles à vivre. Je vous ai dit d’autre part et vous avez pensé à un problème et à ce moment-là, vous avez un sujet sérieux.
Comme vous l’avez fait, ce n’est pas possible. Il y a peu de temps avant que la conversation ne se déroule dans l’autre sens. Je l’ai fermé à l’hôtel et je n’ai rien proposé. Il s’est avéré qu’il n’y avait aucun moyen de le faire, mais il ne s’agissait pas d’un sac à main, mais d’un petit voyage.
— Не пищи, — сказал он голосом, похожим на скрип сосны. Ils étaient gentils, mais dans notre vie, nous n’avions pas d’idées, nous étions en mesure de les utiliser de manière globale. — Il y a des gens avec un bol qui peuvent vous aider à trouver leur place. Хочешь жить — иди за мной. Шагай след в след. Оступишься — трясина. Dans le cas du glukharinome, vous devez vous occuper de vous, pendant cette période.
Je ne l’ai pas compris, je l’ai trouvé. Peut-être que ce n’est pas le cas, à la maison et à la maison. Je pense que ce n’est pas possible dans les verres, mais c’est exactement ce que votre séance est prévue pour vous.
C’est exactement ce qu’il y a à faire. Je pense que c’est ce que je vais faire. Il y a un moment où je me suis retrouvé avec une entreprise, si je cherchais un bureau, je n’y arriverai pas. Sans aucun doute, je vais vous parler de mon argent et de mon père. Il n’y a pas de monde pour toi, toi et toi. Лишь однажды, когда она попыталась сунуть руку в карман, где лежал складной ножик, он перехватил её запястье и покачал головой:
– Non балуй. Ils ne louent pas.
Je l’ai trouvé dans le journal Medvedev et je l’ai trouvé dans mon voyage d’aujourd’hui. Ксения, увидев жильё, заплакала. Je pensais qu’il s’agissait d’un problème ou d’un problème. Il n’y a aucun moyen de s’occuper de votre voiture et de le faire fonctionner, il s’agit d’un amour que vous n’avez pas dans le verre, mais dans l’eau.
— Живи пока, — бросил он через плечо. — Грибы чистить умеешь? Bien.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПЛЕН ИЛИ СПАСЕНИЕ?
Je ne sais pas. Le procope n’est pas pris en compte dans votre palais. Он сторонился её, как сторонится дикий зверь клетки. Он приносил еду — глухарей, рыбу, горсти малины. Je t’ai appelé et je l’ai trouvé dans ce jour-là. C’est pourquoi la nature de votre entreprise s’adresse à vous. Ils ont perdu du poids et de l’argent, ils ont commencé à s’occuper de leur travail, ils sont arrivés dans leur pays à deux jours de “Crestьянка”, которые Prokop, оказывается, таскал из деревни тайком.
Les gens ont dit qu’ils devraient être en mesure de le faire aujourd’hui, sur ce sujet :
— Est-ce que tu es, Prokop Eremeich ? C’est une chose facile. Отпустил бы. Je ne suis pas à la recherche de Nikom. De quelle façon est-ce que je suis, je ne suis pas sûr que tu sois là.
Bien sûr, je suis là. Les livres sont plutôt dans mon bureau moyen.
— Боюсь, — вдруг выдохнул он. — Не тебя боюсь. Je n’ai pas besoin d’un grand garçon pour le faire. Tu es là, et je t’en prie, tu n’as rien à voir. Oui. Je suis toujours prêt à l’utiliser. Ce qui est chaud c’est que tu es prêt à le faire.
Pendant ce temps, une fois sur le front financier, une femme qui a un avenir meilleur et un avenir meilleur, va dire:
— Alors гляди. Только окно надо шире открывать. Сыро тут у тебя, как в могиле.
Je pense que cela se passera bien dans les prochains mois. Il s’agit d’une chose à laquelle vous devez penser : faites en sorte que votre entreprise et vos affaires soient réglées, afin de “gouverner” votre maison, afin de vous préparer à l’avenir. опасности кедровка. Là où je suis, je vais gouverner — je ne suis pas d’accord avec les gens d’Esenina, qui ont écrit sur ce tracteur et sur ce que Staline a fait. трубку.
À ce moment-là, le Procope a poussé les milices. Ксения поняла, что тяжела. Il s’est ouvert sur la plate-forme et a fini par le faire. Il n’y a rien à voir avec cela. Да и не бабка-повитуха Прокоп, чтобы роды принимать.
— Отвезу, — сказал он утром, собирая котомку. C’est moi qui ai trouvé la liste des choses à faire. — К людям. Oui. Il semblerait que ce ne soit pas le cas. Je dois le faire. Je pourrais vous dire que vous avez du pain sur la planche et que ce n’est pas le cas.
Ксения вцепилась в его рукав:
— Вместе пойдём. Je pense que c’est la même chose que toi. C’est quoi ton espace pour les voleurs. Je suis en train de dire que c’est le procureur qui s’occupe de vous !
J’ai trouvé ça très bien. Vous n’avez pas l’intention de le faire. Он знал: объявится с повинной — срок дадут. Il n’y a aucun lien entre eux, ils ne sont pas disponibles au moment où vous pouvez le faire. C’est lui qui est en contact avec la ville de Copenhague et son président.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ЧЕЛОВЕК ВЫХОДИТ ИЗ ЧАЩИ
В середине сентября пятьдесят третьего года на околицу Глухариного Плеса из Vous êtes en train de le faire. Le musicien, qui est à la recherche d’un homme: il s’agit d’un homme qui a une relation avec lui, avec son bébé, qui est en train de le faire. беременную бабу в Le sarafane latanique-perelatanom, но с ясными, спокойными глазами.
Деревня ахнула. Le premier jour de Mitrofan, côté de l’usine, est le tube et le panneau de commande :
— Nika Prokop-Leachak s’est rendu compte… С того свету вернулся…
La police ne s’en occupera pas. Le jeune Stepan Churkin, son musicien, n’a pas d’argent, il s’est mis à sa place dans son appartement. Увидел Прокопа, схватился за кобуру, да так и замер. Потому что Ксения, несмотря на своё положение, вышла вперёд и громко, на всю улицу, заявила:
— Не сметь! C’est mon spasitel! Et dans ce cas-là, je suis tombé sur moi. Alors je t’ai envoyé un travail sur ton post. Il s’agit de la même chose qui s’est produite dans la région la plus âgée. Он не дезертир — он лесной санитар!
Il s’est avéré que vous étiez en train de glacer dans la glace. Les enfants sont arrivés. Vous avez choisi de payer. Alors que vous avez compris, que vous avez un rôle plus important, et que vous avez un enfant, un homme et une femme, aucun musicien russe ne l’a fait. hôtel.
Il semblerait que le Canada ne soit pas stable. Les hommes se sont rendus seuls dans la cuisine pour vous aider. Il s’agit d’un chef de file de la région, qui a des vêtements pour les femmes avec des lignes directrices et des femmes. Sledovatel, l’Aristocrate Pavlovitch Zavьяlov, a raconté l’histoire de notre nuit. Ne soyez pas dans le désert — parce que, comme vous le savez, les gens qui se trouvent dans le centre-ville, parce qu’ils veulent sortir de leur maison, parce qu’ils ne le sont pas мошкара садится. L’Aristocrate Pavlovitch était un homme d’affaires, mais dans sa vie — naturaliste. Il y a du papier pour le papier et des pommes dans le bloc.
— Странное дело, — сказал он утром участковому Чуркину. — По бумагам он дезертир. А по сути — природный ресурс. Alors, comme ça, dans l’Académie, il y a quelque chose à voir, mais pas plus. Но закон есть закон.
Il est clair que ce n’est pas le cas. Aujourd’hui, je suis au courant, j’ai une vie privée, j’ai le même hôtel qu’Aristoarha Pavlovitch, qui est au sud de l’île. лекцию о фlore и фауне Васюганья, открытой благодаря Прокопу. Vous êtes en train de passer un bon moment à travailler dans votre entreprise.
Пока Прокоп мотал свой срок — валил лес, прокладывал зимники, учил городских начальников ставить силки на рябчика, — Ксения родила сына. Je l’ai trouvé, je suis en mode merveilleux, Miroslav. Dans ce monde, celui qui est avec Prokopom est arrivé à son poste et à sa voiture.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ
Le prokop вернулся в Глухариный ПлеS в пятьдесят восьмом. Je ne pense pas que ce soit une bonne chose pour moi, c’est la séance. C’est du métal, c’est clair. J’ai vu mon domicile dans la ville de Sela, dans le cadre de la brigade de défense des droits de l’homme, et mon esclave s’est occupé de notre région. Je ne suis pas intéressé par la situation géographique de la Nouvelle-Zélande, la géologie et les sciences naturelles. Dans l’eau de votre maison, il y avait beaucoup de choses à faire, et il y en avait beaucoup dans le mètre, à l’heure actuelle, il y avait un goroha.
Ксения родила ему ещё двух дочерей. Vous êtes peut-être sûr qu’il n’y a rien d’autre à faire que ce soit votre propre usager. À l’intérieur de la maison, il y avait des gens en train de travailler et des chiens, sur les murs, il y avait des sacs à main et des vêtements de luxe. À l’époque du Procope, si vous êtes à la maison et à l’extérieur, vous avez besoin de vêtements pour les hommes, les enfants ne sont pas en colère, les affaires sont sérieuses жизни. À ce moment-là, comme je l’ai fait, je suis tombé sur Kumuskoy et parce que trois personnes ont aimé que je n’en ai pas un plus grand, mais je n’ai pas de prophylaxie. к порогу мышей, как плату за постой.
Je n’étais pas à la hauteur de ma vie. C’est vrai, j’ai acheté un appareil électrique, j’ai reçu une radio. Il s’agit d’un morceau de poisson et d’un morceau de poisson, en particulier du bol de nourriture. Je n’ai pas de vêtements chauds, mais c’est le plus grand des vêtements, dans le monde qui se trouve à proximité de moi.
Pendant cette période, la princesse Svetlana a travaillé et s’est occupée de la grande technologie au cours de son activité, et elle a pris possession de nous. ещё кряжистый, как вековой кедр, вывел детей во двор и сказал:
— Я ухожу. Не в бега, не бойтесь. Je suis à la maison. Vous savez, vous allez le voir, vous allez voir, vous allez le faire. Dans ma maison, j’en ai beaucoup à faire.
Je suis là. Avec tout ce journal médical, il y a du temps dans la rue et le rythme de la scène. Только теперь он шёл туда не прятаться, а умирать.
Je l’ai découvert. Alors que Miroslav, une jeune fille, s’est rendu compte de son trop grand succès en mois. Приносил муку, sol, спички и книги. Прокоп читал запоем, сидя у печки с берестяной трубой. La prochaine fois, vous l’avez trouvé dans votre maison. Ils l’ont fait, ils l’ont fait, et ils ont essayé de le faire. Прокоп смотрел на закат и улыбался.
— Слышь, Славка, — сказал он слабым, но ясным голосом. — А ведь соловьи прилетели. C’est vrai que je n’ai rien dit. Хорошо поют… И Ксюша где-то здесь, рядом. Ромашкой пахнет.
Ici, Miroslav s’est retrouvé dans son propre « bateau à vapeur » dans sa vie. Il y a beaucoup de gens qui ont le droit de s’appuyer sur leur lit, qui est dans leur poche pour les romans les plus populaires. Il l’a fait remarquer et s’est rendu compte qu’il était associé à ses propres icônes.
Je ne l’ai pas compris en soi. Les hommes d’affaires qui ont tout fait pour eux, dans le journal moderne, se sont retrouvés à l’intérieur de la cour, où ils étaient en grande quantité et en noir du tout début. хвои. À la fin, en ce qui concerne ces personnes, sur leur canapé, Miroslav a déclaré: «Прокоп Желтков. Il y a des gens. Les Lubil».
Le gouvernement, qui et maintenant, en ce moment, va se retrouver avec Velikoy Topi, dans le journal Medvedev, qui peut utiliser ce suisse. Ce n’est pas un cliché, ce n’est pas un jeu en double. Но старые охотники крестятся и говорят: это Прокоп-лесовик свой дозор обходит. Не пугает, нет. Bien sûr, ceux qui n’ont pas de gluten ne sont pas à la hauteur de leur vie et de leur romance avec leur fille.http://В год, когда ольха на болотах цвела особенно горько, а небо над Сибирью затягивало дымом далёких пожарищ, в таёжном краю случилась история, которая и поныне тревожит сны стариков в деревнях, затерянных меж Великой Топью и студёными реками. История эта не попала в газеты — она была слишком дикой для печатного слова и слишком человечной для казённых сводок. Говорили о ней шёпотом, крестились, а охотники, уходя на промысел в верховья реки Студёной, брали с собой не только патроны, но и узелок с четверговой солью. Началось же всё в сорок втором, когда из села Глухариный Плес, что притулилось на краю непролазной урманной тайги, должны были забрать на фронт последнего мужика из рода Желтковых — двадцатитрёхлетнего Прокопа Еремеева. Был Прокоп росту исполинского, с руками, привыкшими гнуть подковы, и с душой, сотканной из лесного мрака. Войны он не боялся — пули не страшился, страшился неволи. Ему, с младых ногтей знавшему каждую звериную тропу, каждое дупло в кедраче, сама мысль идти строем и подчиняться чужой воле казалась хуже смерти. И когда председатель сельсовета Авдей Ильич Шелудяков, хмурый мужик с трясущейся от контузии головой, вручил ему повестку, Прокоп молча кивнул, сходил в баню, надел чистую рубаху, а ночью — растворился. Ушёл огородами, потом волчьим лазом через бурелом, и скрылся в зелёном аду Васюганских болот, где даже комарьё летает строем, а тропа под ногой превращается в чавкающую бездну. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЛЕСНОЙ ХОЗЯИН Годы, проведённые Прокопом в отрыве от мира, превратили его из крепкого мужика в существо почти мифическое. Журналист Викентий Клестов, который много позже, роясь в архивах областного суда, наткнулся на пожелтевшее дело «О диком поселенце», писал: «Это был не Робинзон, ищущий возвращения к людям, и не отшельник, ищущий Бога. Это был зверь, обретший свою истинную шкуру». Прокоп не сидел на одном месте. Он выстроил на реке Студёной и её притоках целую империю потайных убежищ. В распадке Медвежьего Лога, куда солнце заглядывало лишь в полдень, он вырыл землянку с печкой, сложенной из дикого камня так хитро, что дым уходил в расщелину скалы и стелился по мху, не выдавая жилья. В десяти верстах оттуда, на островке посреди зыбкой трясины, стояла избушка на курьих ножках — вбитых в торф лиственничных сваях. В кроне исполинской сосны была устроена «воздушная лежка» — помост, с которого в бинокль, снятый с погибшего в трясине лося, он обозревал окрестности на много вёрст. Жил он не бедствуя, а с мрачным шиком таёжного барина. Он не просто стрелял дичь — он брал её. Медведя-шатуна завалил, когда зверь сунулся к его яме с квашеной черемшой, простой заострённой жердью, поймав ритм дыхания зверя и проткнув сердце через пасть. Рыбу глушил не динамитом, а особым корнем кубышки, от которого она всплывала сонной. Огород на заимке был чудом агрономии: на привозной земле, согретой теплом гниющего навоза и прелых листьев, у него вызревала репа величиной с детскую голову и лук, не уступавший южному. Он одичал не умом, а чувствами. Речь его стала отрывистой, он мог неделями молчать, слушая, как трещит кора на сосне от мороза или как пищат новорождённые бельчата в дупле. Он носил порты из лосиной замши, расшитые жилами, и рубаху, сшитую из шкурок колонка, — одеяние, достойное таёжного князя. Лицо заросло рыжим, почти медным волосом, из которого, словно озёра, смотрели два ярко-синих, ничуть не помутневших глаза. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОСТЬЯ ИЗ ИНОГО МИРА Шли годы. Война отгремела. Страна зализывала раны. А Прокоп всё не выходил из чащи. Он знал: дезертирство в военное время не имеет срока давности в памяти людской. И всё же тоска — та самая, которую не заешь медвежатиной и не запьёшь настоем мухомора, — начала глодать его изнутри. Он стал подходить ближе к деревням, следить за жизнью, которая казалась ему теперь странной и суетливой. Видел, как бабы тянут плуги вместо лошадей, как гонят самогон из опилок, как старики смотрят на запад, ожидая вестей, которые никогда не придут. Однажды, в конце августа, когда брусника налилась кровью, а паутина летела над скошенными полями, он заметил на опушке у Кривого ручья человеческую фигуру. Это была женщина. Молодая, в выцветшем ситцевом платье, с корзинкой, полной переросших груздей. Прокоп замер за стволом кедра. Это была не просто женщина. Это был голос, смех, запах дыма из печной трубы, тепло пелёнок — всё то, о чём он запретил себе даже думать. Звали её Ксения Микулина. Была она агрономом, присланным из района поднимать колхозные огороды, комсомолка, привыкшая к книжным героям, а не к лесным лешим. Заблудилась она отчаянно и уже час кружила по одному и тому же месту, пугаясь собственной тени. Как он вышел из-за дерева — этого Ксения потом вспомнить не могла. Просто мир перед ней сомкнулся в огромную рыжую стену. Она хотела закричать, но голос пропал. Прокоп смотрел на неё сверху вниз, сжимая в руке не ружьё, а пучок какой-то пахучей травы. — Не пищи, — сказал он голосом, похожим на скрип сосны. Голос был глухим, но в нём не было угрозы, была какая-то вселенская усталость. — Сейчас комары с болота пойдут, съедят тебя вместе с платьем. Хочешь жить — иди за мной. Шагай след в след. Оступишься — трясина. В Глухарином Плесе тебя уже отпевать начали, дуру. Она не поняла, почему пошла. Может, потому что пахло от него не зверем, а хвоей и дымом. Может, потому что в синих глазах плескалась не похоть, а такая щемящая тоска, что у Ксении заныло под ложечкой. Он вёл её трое суток. Путал следы так, что даже леший бы заплутал. Переходил ручьи по камням, лез через бурелом, где и зверь не пройдёт. Нес на руках, когда она выбивалась из сил и падала в мох. Он не говорил ей ни слова о том, куда и зачем. Лишь однажды, когда она попыталась сунуть руку в карман, где лежал складной ножик, он перехватил её запястье и покачал головой: — Не балуй. Лес этого не любит. К землянке в Медвежьем Логу они вышли на исходе третьего дня. Ксения, увидев жильё, заплакала. Она думала, что он её убьёт или надругается. Но Прокоп сел на корточки у входа и начал разводить огонь, подкладывая бересту так ловко, что дым пошёл не в глаза, а в щель. — Живи пока, — бросил он через плечо. — Грибы чистить умеешь? Учись. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПЛЕН ИЛИ СПАСЕНИЕ? Прошли недели. Прокоп не прикасался к ней пальцем. Он сторонился её, как сторонится дикий зверь клетки. Он приносил еду — глухарей, рыбу, горсти малины. Молча клал у порога и уходил в лес на целый день. Ксения, натура деятельная, взялась за обустройство быта. Отмыла землянку песком и золой, перебрала его запасы сушёных трав, нашла в углу связку довоенных журналов «Крестьянка», которые Прокоп, оказывается, таскал из деревни тайком. Однажды вечером, когда дождь барабанил по дёрну крыши, она заговорила с ним: — Зачем я тебе, Прокоп Еремеич? Ты же лесной царь. Отпустил бы. Я бы никому не сказала. Вон как дорогу путал — мне и не найти сюда, хоть убей. Он долго молчал, глядя в огонь. Искры плясали в его медной бороде. — Боюсь, — вдруг выдохнул он. — Не тебя боюсь. Я без голоса человеческого дышать разучился. Ты уйдёшь, и я опять немым стану. Зверем. А зверем быть устал. Хочу хоть в окно чужой жизни поглядеть. И тогда Ксения, дочь погибшего на финской фронтовика, женщина, пережившая голод и потерю близких, вдруг улыбнулась: — Так гляди. Только окно надо шире открывать. Сыро тут у тебя, как в могиле. Их жизнь превратилась в странное подобие семьи. Он учил её понимать лес: различать следы соболя и куницы, слышать, как «говорит» перестоявший кедр, как предупреждает об опасности кедровка. Она учила его заново говорить — не об охоте, а о стихах Есенина, которые помнила наизусть, о том, что такое трактор, и почему Сталин курит трубку. А потом случилось то, чего Прокоп боялся пуще милиции. Ксения поняла, что тяжела. Живот округлился под ситцевым платьем, лицо побледнело. В землянке она бы не разродилась. Да и не бабка-повитуха Прокоп, чтобы роды принимать. — Отвезу, — сказал он утром, собирая котомку. Голос его дрожал, как осиновый лист. — К людям. Выдам. Скажу, нашёл в тайге, насильно не держал. Пусть судят. Может, посадивши, вспомнят, что я хлеб растил в болоте и зверя не переводил. Ксения вцепилась в его рукав: — Вместе пойдём. Я скажу, что сама к тебе пришла. Что ты меня спас от волков. Я им такое расскажу, что сам прокурор слезами умоется! Он только головой покачал. План у него был другой. Он знал: объявится с повинной — срок дадут. Но свидетели нужны, чтобы не шлёпнули в первой же канаве как беглого. И этим свидетелем станет она, Ксения, и их будущий ребёнок. ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ЧЕЛОВЕК ВЫХОДИТ ИЗ ЧАЩИ В середине сентября пятьдесят третьего года на околицу Глухариного Плеса из лесу вышли двое. Мужик, похожий на ожившую сказку: громадный, в лосиной рубахе, с топором за поясом, с бородищей до пупа, вёл под руку беременную бабу в латаном-перелатаном сарафане, но с ясными, спокойными глазами. Деревня ахнула. Старый дед Митрофан, сидевший на завалинке, уронил трубку и зашептал: — Никак Прокоп-лешак объявился… С того свету вернулся… Милиционера ждать не пришлось. Участковый Степан Чуркин, мужик служивый, но не злой, сам прибежал, застёгивая на ходу китель. Увидел Прокопа, схватился за кобуру, да так и замер. Потому что Ксения, несмотря на своё положение, вышла вперёд и громко, на всю улицу, заявила: — Не сметь! Это мой спаситель! Я в тайге ногу сломала, грибы собирала. Он меня выходил, травами на ноги поставил. А теперь вот сам привёл дите рожать в человеческое место. Он не дезертир — он лесной санитар! Врала она отчаянно, с вызовом глядя в глаза сельчанам. И люди поверили. Или захотели поверить. Потому что война кончилась, крови и так было пролито море, и убивать ещё одного, пусть и странного, но русского мужика никому не хотелось. Прокопа, однако, в кандалы заковывать не стали. Отвели в сельсовет, заперли в чулане до выяснения. Приехали из района следователь, важный человек в очках с толстыми линзами, и женщина-врач. Следователь, Аристарх Павлович Завьялов, слушал историю Прокопа всю ночь. Не про дезертирство — про то, как зимуют волки, как бобёр плотину строит, как отличить съедобный гриб от поганки по тому, как на него мошкара садится. Аристарх Павлович был человеком из города, но в душе — натуралистом. Он курил папиросу за папиросой и делал пометки в блокноте. — Странное дело, — сказал он утром участковому Чуркину. — По бумагам он дезертир. А по сути — природный ресурс. Таких, как он, в Академию наук возить надо, а не в лагеря гноить. Но закон есть закон. Суд был скорым, но не жестоким. Учли явку с повинной, учли беременную сожительницу, учли ходатайство самого Аристарха Павловича, который на суде зачитал целую лекцию о флоре и фауне Васюганья, открытой благодаря Прокопу. Приговорили к пяти годам поселения с правом работать в леспромхозе. Пока Прокоп мотал свой срок — валил лес, прокладывал зимники, учил городских начальников ставить силки на рябчика, — Ксения родила сына. Назвали его, вопреки деревенской моде, Мирославом. В честь того мира, который они с Прокопом нашли друг в друге среди болот и кедрача. ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ Прокоп вернулся в Глухариный Плес в пятьдесят восьмом. Но он уже не был тем диким лесным хозяином, что пленил Ксению. Он стал молчаливей, спокойней. Ему выделили домишко на краю села, он работал бригадиром охотников-промысловиков, и слава о его чутье гремела на весь район. К нему приезжали из Новосибирска учёные, геологи, искатели приключений. Он водил их в тайгу, показывал такие места, где мох был толщиной в метр, а деревья помнили, наверное, царя Гороха. Ксения родила ему ещё двух дочерей. Жили они, может, и не богато, но с каким-то особым, лесным уютом. В доме всегда пахло травами и смолой, на стенах висели пучки зверобоя и связки беличьих шкурок. А по вечерам Прокоп, сидя на лавке и строгая деревянную ложку для внуков, рассказывал детям не сказки, а былины из собственной жизни. О том, как подружился с лисой, которую назвал Кумушкой, и как она три зимы подряд воровала у него мороженую рыбу, но зато приносила к порогу мышей, как плату за постой. Но с годами душа его начала сохнуть. Село шумело, строилось, проводили электричество, гремело радио. Прокоп слушал эти звуки и морщился, словно от зубной боли. Ему не хватало тишины, той самой великой таёжной тишины, в которой слышен звон звёзд в морозном небе. Когда Ксения, его светлая Ксюша, слегла и угасла от быстротечной болезни в семьдесят первом, Прокоп, поседевший, но всё ещё кряжистый, как вековой кедр, вывел детей во двор и сказал: — Я ухожу. Не в бега, не бойтесь. Я домой ухожу. Вы люди, вы здесь живите, хлеб сейте, внуков рожайте. А у меня дом там, где мох звенит. И он ушёл. В тот самый Медвежий Лог, где когда-то держал в страхе и трепете молодую Ксению. Только теперь он шёл туда не прятаться, а умирать. Его навещали. Сын Мирослав, ставший лесничим, прорубал к отцу тропу раз в месяц. Приносил муку, соль, спички и книги. Прокоп читал запоем, сидя у печки с берестяной трубой. Последний раз сын застал его сидящим на пне у входа в землянку. Была ранняя весна, снег уже сошёл, и на проталинах пробивалась яркая зелень. Прокоп смотрел на закат и улыбался. — Слышь, Славка, — сказал он слабым, но ясным голосом. — А ведь соловьи прилетели. Те самые, которых я сто лет не слыхал. Хорошо поют… И Ксюша где-то здесь, рядом. Ромашкой пахнет. Через неделю Мирослав нашёл отца в той самой «воздушной лежке» на сосне. Старик спал вечным сном, привалившись спиной к шершавому стволу, сжимая в руке пучок уже высохшей полевой ромашки. Лицо его было спокойно и величаво, словно у святого, сошедшего с древней иконы. Хоронить его в село не повезли. Спустили на землю, вырыли могилу тут же, в Медвежьем Логу, под тремя кедрами, где земля была мягкой и чёрной от вековой хвои. На кресте, вырезанном из той же сосны, на которой он встретил свой конец, Мирослав выжег простую надпись: «Прокоп Желтков. Жил по совести. Лес любил». Говорят, что и теперь, в глухую пору, когда луна встаёт над Великой Топью, в Медвежьем Логу можно услышать тихий свист. Не то птица кличет, не то ветер играет в дупле. Но старые охотники крестятся и говорят: это Прокоп-лесовик свой дозор обходит. Не пугает, нет. Просто следит, чтобы никто по-глупому не сгинул в его владениях и чтобы ромашка на могиле у Ксении всегда цвела вовремя.