Степан Дмитриевич, или Как пасечник научил плотника любить
Il s’agit d’une machine à écrire et il y a un certain nombre de personnes qui voyagent avec un restaurant. Пыль, поднятая редкими машинами, не оседала часами, словно кто-то просеивал сквозь сито солнечный свет. L’ouverture du magasin «Москвича» n’est pas prévue: le premier homme est dans la vie, mais il est très intelligent et c’est ce qu’il fait. горьковато-пряным, что поднималось от придорожной обочины. Дмитрий Романович Вересов, крупный, сутуловатый мужчина с выгоревшими на солнце волосами, осторожно вёл машину, объезжая рытвины. Et comme je l’ai dit sur le thème de la semaine, en ce qui concerne le temps, il y a beaucoup de choses à faire dans le grand magasin, mais c’est un homme qui s’est révélé.
— Не трясёт? — спросил он в который раз, приглушая мотор перед очередным ухабом. — Дорога — чистое наказание. Dans le monde entier, le Dieu s’en occupe, et c’est tout ce qu’il vous faut.
Elena, qui a une femme sexy avec des sérums de cuir chevelu, va s’occuper de ses amis. Vous avez un emploi, mais vous n’avez pas besoin d’être en mesure de le faire, car vous devez maintenant le faire.
— Terpimo. Je suis sûr, Mitь. Alors que Rome s’est rendue à la fin de son combat, tout le monde a commencé à le faire. Blague.
— Ну да… — Дмитрий сдвинул кепку на затылок, и на лбу обозначилась светлая полоска, резко отдеLIвшая обожжённую кожу от бледной. — Всё одно сердце не на месте. Pour toi, et aussi pour toi, tu es là…
Они миновали берёзовую рощицу, и с пригорка открылся вид на село Светлое — разбросанные вдоль озера домики, серебристую воду, тёмную зелень садов. Елена вздохнула и погладила живот, и в этом движении было столько сосредоточенной нежности, словно она уже разговаривала с тем, кто должен был скоро появиться.
— Не томи, Мить. Бабушка Варя из Залесья вчера встретила меня у лавки и говорит: «У тебя, Ленка, лицо расцвело, чисто маков цвет, а когда лик у матери светлеет да хорошеет — девчонку носит». И тётя Рая с почты то же самое сказала. Она ещё ни разу не ошиблась, пятерых напророчила. Дочка у нас, вот попомни.
Дмитрий легонько прибавил газу. Второй месяц в доме только и разговоров было что о дочке. После двоих сыновей — крепких, горластых мальчишек, Романа и Григория — Елена затосковала о женском голосе в доме, о тихом смехе, о бантах и платьицах, о том, как будет учить дочку шить и петь старинные песни. Дмитрий, с детства привыкший к мужской компании (у него самого было три брата), поначалу посмеивался, а потом и сам поверил. Словно сговорились все соседки и родня: будет девчонка.
— Девчонку бы и правда неплохо, — протянул он мечтательно, и в голосе его прозвучала та мягкость, которую он редко себе позволял. — Научил бы на велосипеде кататься…
— Ты и мальчишек научил.
— С мальчишками неинтересно. Их будто ветром несёт, сами всему учатся. А с дочкой… — он запнулся, подбирая слова, — с дочкой бы нянчился. Сидел бы с ней на крыльце, рассказывал чего-нибудь. Она бы слушала, голову набок склонив…
Елена тихо засмеялась, и этот смех, лёгкий, как пух одуванчика, на миг заглушил и гул мотора, и стрекот кузнечиков.
Дома их встретили босоногие пацанята. Роман, которому недавно стукнуло одиннадцать, вытянулся за лето, загорел до черноты, и в глазах его уже проглядывала та взрослая сосредоточенность, что так рано появляется у старших детей в больших семьях. Младший Гришка, восьми лет, белоголовый и конопатый, носился по двору, как заводной, и его звонкий голос разносился далеко окрест. Увидев отцовский «Москвич», оба кинулись открывать ворота, и пыль под их босыми пятками вставала маленькими золотистыми облачками.
— Батя! Что привёз?
Дмитрий заглушил мотор, вышел и хлопнул старшего по плечу:
— Разгрузите сначала, потом гостинцы. Там, в багажнике, сахар, мука и кое-что послаще.
Мальчишки с гиканьем принялись таскать свёртки, и в их движениях была та деловитая радость, которая бывает у детей, чувствующих себя нужными. Елена, опираясь на руку мужа, неторопливо пошла в дом. Крыльцо скрипнуло под ней, а из палисадника пряно пахнуло нагретой календулой и мятой — запахами её детства, запахами бабушкиного дома.
— Хорошо-то как, Мить. Дома… Я уж боялась, оставят в райцентре до самых родов, а отпустили.
— Так врачиха же сказала: как почувствуешь — сразу приезжать. Телефон у нас теперь есть, слава богу, у соседа Савельича. Договорился я с ним. Если что — мигом доставлю.
Они вошли в прохладные сени, где воздух был густым от запахов дерева, сушёных трав и свежевымытого пола. Роман уже раздувал самовар, и его сосредоточенное сопение было слышно в каждом углу. Гришка таскал из погреба варенье, и на его щеках горели красные пятна от натуги.
— Мы с Ромкой всё прибрали, — похвастался Гришка, — и бельё погладили, и калитку поправили, чтоб не скрипела, а то скрип у неё будто кошка орёт, неприятно.
— Молодцы, мужики, — Елена потрепала сына по голове, и в её глазах стояли слёзы, которых она не стыдилась. — Без вас бы я и не управилась.
Вечером, когда мальчишек загнали спать на сеновал (жара не давала уснуть в душной избе), Дмитрий с Еленой долго сидели на лавке под яблоней. Озеро внизу лежало гладкое, как стекло, и в нём опрокидывались первые звёзды. Яблоня роняла редкие листья, и они падали на плечи Елены, как тихие благословения.
— Мить, а если и правда дочка? — тихо спросила Елена, и голос её был тёплым, как парное молоко. — Я ведь тогда самая счастливая буду. Два сына — защитники, работники. А дочка — душа. Я её и шить научу, и песни наши старинные споём, и яблоки вместе сушить будем…
— Будет дочка, — уверенно сказал Дмитрий и обнял жену, и в этом объятии было всё, что он не умел сказать словами. — Куда ж она денется.
Ночью, однако, сон к нему не шёл. Что-то ворочалось в груди, смутное предчувствие, вовсе не связанное с полом ребёнка, а глубже, серьёзнее. Третий ребёнок — это большая ответственность. Хозяйство они, конечно, держали крепкое: две коровы, свиньи, куры, огород в полгектара, да ещё Дмитрий плотничал на заказ. Но времена наступали смутные, с работой в совхозе уже шатко, и неизвестно, что завтра будет. Однако вслух он эти тревоги не высказывал. Разве можно бременем оборачивать то, что даётся по сердцу?
Ровно через девять дней Елена почувствовала схватки. Дмитрий сорвался ни свет ни заря, усадил жену в машину, подстелив подушки, и помчался в районную больницу, запретив мальчишкам даже выходить за ворота до его возвращения.
В больнице его продержали до вечера. Он вышагивал по двору, курил одну папиросу за другой, поглядывал на светящиеся окна родильного отделения. Под ногами шуршал гравий. В кустах сирени возмущённо чирикали воробьи, словно прогоняя чужака. Тени удлинялись, и вместе с ними росла тревога.
Наконец на крыльцо вышла акушерка — полная женщина в белом халате, с усталым, но добрым лицом.
— Вересов? Муж Елены Сергеевны? Поздравляю, родила. Здоровенький мальчик, три пятьсот, сорок девять сантиметров. Богатырь. Мать в порядке, завтра-послезавтра навестите.
И ушла, оставив Дмитрия стоять столбом.
— То есть как мальчик? — прошептал он в пустоту, и воробьи насмешливо затихли.
Он не мог осознать. Все разговоры, все приметы — и вдруг мальчик. Не то чтобы он не хотел сына — он любил пацанов. Но внутри уже вырос, расцвёл образ дочки: светловолосой, с бантами, с тоненьким голоском… И этот образ рухнул в один миг, обнажив странную, горьковатую пустоту.
Дмитрий снова закурил, потом затушил папиросу о каблук сапога и пошёл звонить. Телефон был у соседа, старого бакенщика Тихона Савельевича Новикова. Тот, услышав новость, крякнул:
— Пацан, говоришь? Ну, Митя, пацан — это тоже хорошо. Поздравляю. А то вы, бабы, привыкли: дочка да дочка. Мужик — он всегда в доме к месту. Вези мать домой, не переживай.
Но Дмитрий переживал. Он плохо помнил, как вернулся в Светлое, как сказал мальчишкам, что у них будет брат, а не сестра. Роман пожал плечами с мудростью одиннадцатилетнего философа:
— Я так и думал. У нас одни мужики в роду.
Гришка немного расстроился, но быстро утешился, когда представил, что сможет обучать младшего своим играм.
На следующий день Дмитрий снова поехал в больницу. Елена встретила его с ребёнком на руках — уставшая, счастливая, и в глазах ни тени разочарования.
— Митя, ты посмотри, какой крепыш. Весь в тебя — плечи широкие, волосики тёмные. И характер — спокойный, только губами чмокает, кушать просит.
Дмитрий принял тугой свёрток, заглянул в сморщенное личико с мутновато-синими глазёнками. В груди потеплело.
— Ну, здравствуй… Как назовём-то?
— Мы ж думали — Алёнкой… — тихо сказала Елена. — А теперь… Давай Степаном. Как деда твоего. Хорошее имя, сильное.
— Степан… Степан Дмитриевич, значит. Ну, будь здоров, Стёпка.
И они вместе поехали домой, и снова был зной, пыль и густой запах разнотравья, но дорога почему-то казалась длиннее. Елена дремала на заднем сиденье, прижимая сына к груди, а Дмитрий молчал. И в этом молчании зрела невысказанная, крошечная трещинка.
Прошло несколько дней. Суета с новорождённым поглотила всё время: пелёнки, кормления, бессонные ночи. Но когда младенец засыпал, Дмитрий и Елена оставались вдвоём, и вот тут тишина становилась плотной, осязаемой. Не было ссор, не было упрёков, но что-то изменилось в самом воздухе их дома. Прежде Дмитрий охотно обсуждал будущее: как расширят сад, как перекроют крышу на новый лад, как будут выдавать замуж дочку. Теперь, когда следовало радоваться третьему сыну, он словно растерял половину слов.
Елена это чувствовала. Она приглядывалась к мужу, но тот отмалчивался, ссылаясь на усталость. А внутри у него исподволь нарастало непривычное, глухое раздражение — не на жену, не на младенца, а словно на саму жизнь. «Почему всё вышло не так? Почему, когда все вокруг твердили одно, судьба повернула иначе? И что я скажу соседям? Что ждать дочку — не дождались? Что природа ошиблась?»
Обиднее всего ему было то, что он не мог поделиться этими мыслями с женой. Елена смотрела на Степку с такой бесконечной нежностью, что всякое слово показалось бы предательством. И Дмитрий молчал.
Но однажды ночью молчание лопнуло. Степка проснулся, покричал, уснул снова. Елена легла рядом с мужем и вдруг услышала в темноте его тяжёлый, как вздох загнанной лошади, голос:
— Знаешь, Лен… может, зря мы на третьего решились?
— Что? — Она приподнялась на локте. — Ты о чём?
— Сам не знаю… — он потёр лицо ладонью. — Но всё было так ладно: двое пацанов, хозяйство, дом полная чаша. А теперь… третий. Снова мальчик. Как будто у нас с тобой дорога под горку пошла и никакого просвета. Тяжело.
Елена села на кровати. В лунном свете, льющемся из окна, её лицо казалось бледным, почти прозрачным.
— Тяжело? — медленно переспросила она. — Мить, мы с тобой пятнадцать лет вместе. Ты помнишь, как Гришка родился? Нам вообще есть было нечего, карточки отменили только-только. Ты тогда не говорил — тяжело. Ты на двух работах горбатился и ещё мне цветы полевые приносил. А сейчас — тяжело?
— Сейчас по-другому, — он сел тоже. — Думал, девчонка будет. А пацан — это… это будто судьба над нами смеётся.
— Вот, значит, как, — Елена встала, накинула платок на плечи. — Тебе не сын, оказывается, нужен был. Тебе нужно было, чтоб твоя гордость утешилась — что-то такое, чего у других нет. А сын — это, выходит, ошибка?
— Да не ошибка! Но пойми ты…
— Я понимаю, — голос её дрогнул, но она сдержала слёзы. — Я всё понимаю. Я для тебя родила третьего, а ты с ним считаться не хочешь. Ну, хорошо… Тогда нам со Степкой тут делать нечего.
С этими словами она собрала младенца, пелёнки, и, несмотря на ночь, ушла в родительский дом — через две улицы. Дмитрий остался один в опустевшей избе, ошарашенный, злой и на себя, и на неё, и на весь белый свет.
Утро наступило серое, хотя на небе ни облачка — просто мир словно выцвел для Дмитрия. Роман и Гришка, проснувшись, не нашли ни матери, ни брата и кинулись к отцу.
— Мамка ушла? Куда? Надолго?
— К бабушке, — коротко ответил Дмитрий. — Поживёт пока там.
— Вы поругались? — прямо спросил Роман, и в его карих глазах мелькнула взрослая, недетская тревога.
— Немножко, — отец вздохнул. — Бывает. Не ваша печаль, я всё исправлю.
Но исправлять пришлось мучительно трудно. Дмитрий ходил к тестю с тёщей уже на второй день. Тесть, Афанасий Петрович Дроздов, был человек известный в округе — пасечник с полувековым стажем, бывший военврач, награждённый орденом, а главное — носитель спокойной, неколебимой мудрости. Глядя на него, высокого, сухопарого, с седой бородой клинышком и ясными голубыми глазами, никто и не подумал бы, что этот человек может повысить голос. Он и не повышал. Но взгляд его выдерживали немногие.
Встретил он Дмитрия во дворе, возле ульев. Вокруг гудели пчёлы, ровный деловитый гул заполнял палисадник, и от этого мирного звука тревога зятя немного утихла.
— Здравствуй, Митя, — Афанасий Петрович вытер руки о холщовый фартук. — Проходи в летнюю кухню. Лена со Степкой в горнице, спят. Не будем будить.
Сели на деревянную скамью под навесом. Тесть налил холодного квасу, придвинул миску с медовыми сотами.
— Рассказывай, — коротко велел он, и столько в этом «рассказывай» было спокойной силы, что Дмитрий, сам того не желая, выложил всё разом: и про предсказания, и про разочарование, и про ночные слова, о которых теперь жалел.
Афанасий Петрович слушал не перебивая, лишь иногда кивая, словно подтверждая что-то про себя. Потом, когда зять умолк, он отломил кусочек соты, положил в рот и задумчиво прожевал.
— Пчёлы, Митя, понимаешь ли, не делят расплод на рабочих и трутней, пока не выкормят. Им всё едино: каждый нужен в своё время. А у человека ум есть, и он им себя мучает. Ты вот что мне скажи: зачем тебе именно дочка была?
— Ну… — Дмитрий замялся. — Жена хотела. И я… думал, будет по-другому. Дом бы звучал иначе. А так — одни мужики. Скучно.
— Скучно, — Афанасий Петрович усмехнулся. — А ты уверен, что девочка бы принесла тебе покой? Дочь, она, брат, требует от отца ещё больше тонкости, ещё больше сердечного тепла. Может, Господь и не дал сразу, потому что ты пока не выучил главной науки — принимать то, что дано, с благодарностью.
Дмитрий молчал, низко опустив голову.
— Я тебе не поп скажу, не буду стыдить, — продолжал тесть, — а как мужик мужику. Ты ошибся, когда свою усталость и свой страх на жену переложил. Ленка — она не за слова обиделась, а за то, что ты отвернулся от сына. От сына, Мить! А сын — он ни в чём не виноват. И если ты сейчас не поймёшь этого, то потеряешь гораздо больше, чем мифическую дочку. Потеряешь уважение жены и любовь детей.
— Да что же мне делать, Афанасий Петрович? — голос Дмитрия дрогнул. — Я и сам не рад, что ляпнул. Темно на душе, как в колодце.
Тесть встал и положил руку на плечо зятя.
— Вот что. У нас, видишь ли, сеновал подгнил, крышу перекосил. Приезжай завтра с утра, бери инструмент и мальчишек, будем перекрывать. Работа долгая, трудная, а в работе и поговорим, и помолчим, и поймём друг друга. А там, глядишь, и Лена оттает.
Дмитрий кивнул.
Следующая неделя стала для всех Вересовых переломной. Каждое утро Дмитрий запрягал телегу, усаживал сыновей, и они ехали к Дроздовым. Елена поначалу демонстративно не выходила из горницы, но сквозь окна видела: муж работает. И не просто работает — он вкладывал в каждое движение что-то новое. Он не рубил сплеча, а тщательно подгонял доски, мерил, консультировался с тестем. Роман и Гришка, важные от возложенной ответственности, подавали инструмент, таскали щепу, приносили воду.
Афанасий Петрович работал молча, изредка давая короткие советы. И лишь однажды, когда Дмитрий хотел заменить старую балку целиком, тесть остановил его:
— Не трогай эту. Видишь, в ней гнилая только сердцевина, а кромка крепкая. Срежь плохое, вставь новое, и будет держать. Так и с людьми, Митя. Не выкорчёвывай с корнем — подлечи. Семью подлечи, а не заново строй.
Дмитрий остановился и долго смотрел на старую балку, в которой, казалось, уже не было жизни. Потом взял стамеску и начал аккуратно вычищать труху.
Вечерами, когда спадала жара, они ужинали все вместе в саду под раскидистой липой. Сначала Дмитрий садился с краю, стараясь не встречаться глазами с женой. Но постепенно стол сближал. Сначала мальчишки начали травить байки, потом Афанасий Петрович рассказал, как в сорок третьем вытаскивал раненого из-под огня, и Дмитрий, слушая, невольно подвинулся ближе. Потом Гришка опрокинул кружку с молоком, и все засмеялись, и вдруг Лена, вытирая лужу, улыбнулась мужу — впервые за десять дней. И от этой мимолётной улыбки у Дмитрия так защемило сердце, что он чуть не задохнулся.
На двенадцатый день работа была окончена. Новый сеновал стоял крепкий, ровный, с пахнущей смолой крышей. Дмитрий вымылся у колодца и подошёл к жене, которая кормила Степку на ступеньках крыльца.
— Лен… — начал он и запнулся.
Она подняла на него спокойные глаза.
— Что, Мить?
— Прости меня. Я дурак был. Неужели я все эти годы думал, что мне чего-то недодали… А у меня — всё. Ты, пацаны наши, Степка этот, синеглазый… Просто я испугался. Испугался, что не вытяну, что жизнь тяжёлая будет. А теперь вижу: какая тяжёлая? Вон, крышу перекрыли за неделю, дружно. И все живы-здоровы. Прости.
Елена помолчала, потом осторожно переложила уснувшего младенца на руки мужу.
— Подержи, — сказала она. — Давно ты его на руки не брал по-настоящему. Чувствуешь, какой увесистый? Это твой сын, Мить. Самый младшенький. Он тебя уже знает — по голосу, по запаху. Не бросай его больше… мысленно не бросай.
Дмитрий, закусив губу, прижал тёплый свёрток к груди. Степка зачмокал во сне и доверчиво повернул головку. И тут произошло то, что иначе как чудом не назовёшь: все смутные страхи, горькая досада, ночная пустота схлынули разом, точно вода с отливом. Остался только этот вес — лёгкий, драгоценный вес человеческой жизни, данной ему в сыновья.
— Не брошу, — сказал он тихо. — Никого не брошу.
На пороге показался Афанасий Петрович с трубкой в зубах, окинул всех взглядом и довольно кивнул:
— Вот и ладно. Завтра Медовый Спас. Мать, накрывай столы в саду, будем всей семьёй мёд святить. А ты, Митя, приходи не один, с семьёй приходи. И приметы не считайте больше — все они от неуверенности. А где любовь, там и приметы не нужны.
На Медовый Спас сад Дроздовых гудел не только пчёлами, но и голосами. Стол ломился от угощений: соты с янтарным мёдом нового сбора, яблочные пироги, взвар из сушёных трав, свежий хлеб. Дмитрий, Елена, Роман, Гришка и маленький Степан, которого по очереди передавали с рук на руки, сидели вместе — целой, нерушимой семьёй.
Когда солнце покатилось к закату и над озером зазвенели комары, к столу подошла соседка Дроздовых, древняя бабка Ульяна, которую почитали за знахарку и мудрую женщину. Она долго вглядывалась в личико Степки, а потом вдруг всплеснула руками:
— Ой, не могу! Вылитый отец! Ты, Лена, Митину карточку принесла, как есть — бровки домиком, разрез глаз… И взгляд такой же цепкий, серьёзный.
Дмитрий, услышав это, тихонько сжал под столом ладонь жены. Та ответила лёгким пожатием.
Alors qu’il y avait de l’art et des lampes à pétrole dans la véranda, Damien et Elena ont découvert leur vie. L’employé de Stephana avec son petit-fils a récemment ouvert des fonds pour des achats rapides. J’ai pensé à cela, je l’ai fait dans les caméras de Filin, et j’ai également essayé de le faire sortir de l’eau noire.
— Знаешь, о чём я подумал, — негромко сказал Дмитрий, приобнимая жену за плечи. — Si tu es une fille, je suis tout à fait comme toi. Но Степка… он к нам пришёл не просто так. Bien sûr, je ne peux pas visionner la vidéo. Понимаешь?
— Понимаю, — a déclaré Elena. — C’est ce que tu as dit, c’est pourquoi tu es en train de gagner ta vie. Vous êtes à la hauteur, Mitь. Но мне и слова твои нынче — как бальзам.
Il s’est avéré que, à l’époque, il était arrivé à la maison de l’État en plein soleil et en se sentant à l’aise.
C’est tout à fait ça. Il y a tout le monde dans le monde. Stepan Rose Crepkim, смышлёным мальчишкой, любимцем старших братьев. Chaque fois que vous êtes sur le robot, il y a peu de choses à faire pour les gens, et les choses qui se passent pour vous, la nouvelle et la nouvelle divinité sont les suivantes : походка s’il vous plaît, vous êtes à la recherche d’une manière de vous aider. Elena a découvert qu’elle avait une femme très occupée, mais qu’elle avait un grand domicile. Il n’y a pas d’étoiles avant et d’avant-guerre, mais c’est le plus grand des gens.
Les jeunes gens sensuels, comme nous l’avons vu, l’ont fait pour leur propre véranda, étape par étape :
— Пап, а правда, что ты меня не хотел ?
Loжка выпала из рук Дмитрия. Роман с Гришкой замерLI. Elena s’en est aperçue, mais elle pourrait l’exploiter.
— Qu’est-ce que tu as fait pour toi?
— Nikto. Je l’ai bientôt compris. Vous m’avez mal compris. À Rome avec beaucoup de gris.
Дмитрий поднял сына руки, усадил на колени.
— Запомни, Степан Дмитриевич, — сказал он громко и раздельно, — ты — моя гордость. C’est toi et ton frère. Et maintenant, j’ai compris cela, tu es mon ami. Et c’est vrai, c’est ça, maintenant. La deuxième fois que vous avez parcouru votre histoire, comment un groupe a découvert une histoire passionnante.
— C’est pour ça ? — подозрительно прищурился Степка.
— Pour nous, — улыбнулась Елена, подвигая ближе лампу. — Рассказывай, Мить.
À l’intérieur du pays, les gens ont trouvé un chien qui s’est rendu compte qu’il n’y avait pas beaucoup de gens qui s’en occupent, mais un peu plus, comme mon père, et крепкая, как сухое д ерево, правда большой семьи.
