Часть 1

Зачем мне пистолет, если родной отец прямо сейчас убивает меня двухевровой свиньей-копилкой?

Клоя стояла у елки и дико визжала, размахивая ключами от новенького белого авто. За окном на капоте роскошной машины красовался алый бант за шестьдесят тысяч евро.

«Твой первый «БМВ», доченька!» — плакала от счастья мама.

Я сидела на полу в куче подарочной бумаги, сжимая в руках розовый пластиковый пятачок. Снизу торчал ценник из дисконтного магазина: 1,99 евро.

Я вытащила пробку — на ладонь выпали две монетки.

«Это стартовый капитал на твой будущий дом, — пожал плечами отец. — Ты же у нас такая умная и экономичная».

Клоя снисходительно похлопала меня по колену: «Не грусти, сестренка! Если твоя развалившаяся «Ярис» окончательно помрет, я подвезу тебя до работы».

Моя «Ярис», которую я до последнего цента выкупила сама. Два евро мне — шестьдесят тысяч ей.

В тот вечер я приехала с новостью: меня назначили главным инженером мостостроительного проекта. Но отец лишь отмахнулся: «Не строй из себя жертву».

В 1:52 ночи я собрала вещи, забросила в багажник бабкину старую шкатулку с нераспечатанным конвертом и навсегда уехала в Монпелье.

Спустя три недели отец позвонил и прорычал в трубку: «Манон, если ты не вернешь машину до девяти утра, я заявлю в полицию об угоне».

Я застыла, а затем медленно достала зеленый конверт с документами. На свидетельстве о регистрации черным по белому было написано лишь мое имя.

Телефон зазвонил снова. Я выдержала паузу и сняла трубку.

Часть 2

«Слушаю тебя, папа», — спокойно произнесла я, включив громкую связь.

«Не папкай мне, воровка! — заорал отец так, что динамик захрипел. — Ты забрала машину, которую я разрешил тебе водить только из жалости! Клоя осталась без колес, потому что ее авто на ТО!»

«Папа, машина оформлена на меня. Я выплатила за нее каждый цент еще в 2019 году».

«Не дерзи! Все, что есть в нашей семье — мое! Завтра в девять утра «Ярис» должна стоять во дворе, иначе за тобой приедет наряд!»

Он бросил трубку. Эхо его крика еще висело в комнате моей подруги Эммы.

Эмма переглянулась со мной и медленно налила себе вина: «Твой отец окончательно свихнулся. Он реально хочет упечь тебя за решетку ради блогов твоей сестрицы?»

«Он не просто хочет, он искренне верит, что имеет на это право», — ответила я.

Всю жизнь логика нашей семьи была безупречной и беспощадной. Клое — репетиторы, шикарные Дни рождения с батутами и новая машинка. Мне — коробка дешевого печенья, подержанные учебники и фраза: «Ну ты же у нас самостоятельная!»

Если бы я принесла домой Нобелевскую премию, отец спросил бы, почему не из чистого золота. А когда Клоя научилась ровно наклеивать накладные ресницы, ей устроили банкет.

Я подошла к столу и открыла железную коробку из-под печенья. Внутри лежал мой самый первый проект моста через Рону и то самое белое конвертовое письмо от бабушки Одетты.

Бабушка умерла три года назад, оставив Клое свои золотые украшения, а мне — лишь этот конверт с напутствием: «Открой его только тогда, когда купишь свой собственный дом или когда семья решит тебя окончательно растоптать».

Тогда я посчитала это старой женской странностью. Сегодня это звучало как пророчество.

Я надрезала плотную бумагу. Внутри лежали не деньги. Там лежали две вещи: пожелтевшая нотариальная выписка и ключ.

Я прочитала документ один раз. Затем второй. Эмма, видя, как изменилось мое лицо, подбежала ближе: «Что там? Честное слово, Манон, ты побелела как мел!»

«Эмма… помнишь дом бабушки? Тот самый, в котором Клоя сейчас снимает свои ролики для соцсетей?»

«Ну да, огромный особняк в Провансе. Твой отец всегда говорил, что бабушка переписала его на него перед смертью».

я засмеялась. Это был странный, истерический смех, в котором не было ни капли грусти — только чистый, ядовитый восторг.

«Она не переписывала его на отца. Бабушка оформила дарственную на имя фонда… с единственным распорядителем в моем лице, с условием вступления в права в день моего 25-летия».

Мое 25-летие было три дня назад.

Отец все эти три года сдавал дом бабушки под коммерческие съемки и забирал себе по десять тысяч евро в месяц, убеждая всех, что это его собственность. Он покупал Клое дорогие подарки на деньги, которые по праву принадлежали моему фонду.

В 8:30 утра следующего дня я стояла перед знакомым воротцем родительского дома. Рядом со мной стояла не полиция, а эвакуатор и судебный пристав.

Отец вышел на крыльцо в халате, с чашкой кофе в руках. Увидев меня, он победно ухмыльнулся: «Разум взяла в руки? Молодец. Ключи на капот и проваливай».

Клоя высунулась из окна второго этажа с телефоном в руках, снимая очередной прямой эфир: «Ребята, моя неудачливая сестра наконец-то вернула семейную машину!»

Я даже не взглянула на нее. Я повернулась к приставу и передала ему документы на «Ярис», а затем — нотариально заверенное требование о выселении и аудите.

«Г-н Дюбуа? — строго проговорил пристав, шагнув к отцу. — Мы здесь не по поводу автомобиля. Автомобиль принадлежит вашей старшей дочери».

Отец поперхнулся кофе: «Что за бред?!»

«Мы здесь по поводу нецелевого использования имущества фонда и незаконного захвата особняка в Провансе, — продолжал пристав. — А также в связи с иском о возврате незаконно полученных доходов за последние три года на сумму 360 000 евро».

Чашка в руках отца дёрнулась и со звоном разбилась о плитку. Кофе залил его белые тапочки.

Из дома выскочила мама, судорожно хватая воздух ртом: «Манон! Ты что делаешь?! Мы же твоя семья! Ты хочешь пустить нас по миру?!»

Я подошла к ней вплотную, достала из кармана тот самый розовый пластиковый поросенок-копилку за 1,99 евро и аккуратно вложила ей в ладонь.

«Не переживай, мамочка, — прошептала я с самой теплой улыбкой. — Это твой стартовый капитал на оплату адвокатов. Вы же у нас такие экономичные».

Я села в свой «Ярис», завела двигатель и посмотрела в зеркало заднего вида. Отец орал что-то вслед, Клоя в ужасе уронила телефон прямо с балкона, а мама смотрела на розовую свинью так, будто держит в руках тикающую бомбу.

Я нажала на газ и поехала в сторону Прованса. Но когда я приехала к бабушкиному особняку, чтобы сменить замки, у ворот уже стояла неизвестная черная машина с темными стеклами.

Дверь авто opened, и оттуда вышел человек в дорогом костюме с пачкой чертежей в руках.

«Манон Дюбуа? — спросил он, не улыбаясь. — Нам нужно поговорить о том, что ваша бабушка закопала под фундаментом этого дома сорок лет назад…»