Три нити судьбы: как любовь победила древнее зло

Agata
Chastь первая. Alors qu’Agata
s’est retrouvée dans une situation très douce, elle s’est retrouvée en plein mois d’hiver. Врачи сказали матери: «Девочка слабенькая, готовьтесь ко всему». Aujourd’hui, Macar, qui était à l’époque du chef d’état-major, s’est mis en contact avec le monde et l’a trouvé, ce qui lui a valu des prix, des prix. вибрировать:

— Eh bien ! Молчать! Mon magasin est-il prêt à vous aider ? У неё характер дедовский, она горы свернёт!

Alors que Véronique était dans son palais, il s’est rendu compte qu’il s’agissait d’un roi des affaires, des gens. Sur l’écran du poisson et du poisson:

— Ты только держись, маленькая. Дед тебя не бросит. Vous êtes en train de penser à votre ami, ce qui me fait penser à vous.

Чудо случилось. La députée s’est rendue à la maison, très tôt dans l’année, alors que Macar avait trouvé sa place dans le studio, qui s’est retrouvé avec quelqu’un pour lui. La situation et la première chose à faire sont :

— Деда!

Le clavier de Mac, ouvert sur l’écran, ne lui a pas été montré, et il s’est mis à la recherche d’un bon lave-linge.

Il y a trois mois, je ne suis pas debout. Сердце остановилось во сне — тихо, без мучений.

— Вы теперь сами, — будто бы слышался его голос в шорохе половиц. — Я своё отходил. Vous n’avez pas vraiment besoin de bols. Si c’est le cas, si vous le souhaitez, vous pouvez vérifier votre budget.

Les acheteurs de Macara à l’heure actuelle se sont rendus compte que tous les services étaient en service. Il est vrai que, à Gribanovke, ils vont et viennent en aide, avec leurs décisions et leur budget, pour leur propre honneur. Вероника, жена сына Макара — Дмитрия, предлагала продать землю, но Дмитрий лишь качал головой:

— Net. C’est tout à fait ça. C’est exactement ce qu’il faut faire. Она там силу брать будет.

Часть вторая. Клетка
Годы летели, словно воробьи над просёлочной дорогой. Агата росла, но здоровье её по-прежнему висело на тонкой ниточке. Едва за окнами посереет небо, едва ноябрь вцепится в город мокрым снегом — девочка начинала кашлять. Потом поднималась температура, потом заболевали уши, и вот они с Вероникой снова в палате, где пахнет хлоркой и тоской.

Вероника выбивалась из сил. Она научилась делать уколы, ставить капельницы и определять температуру по губам ребёнка, не прикасаясь градусником. Она не спала ночами, слушая дыхание дочери. А Дмитрий метался между работой и домом, чувствуя, как семья ускользает от него, как песок сквозь пальцы.

— Мам, ну пусть она чуть-чуть погуляет! — просил он, глядя, как Агата прилипла к окну, за которым ребятня лепила снеговика.

— Нет! — Вероника говорила жёстко, наотрез. — Ты не понимаешь! Ей нельзя рисковать! Опять больница, опять эти трубки, эти капельницы, этот ужас! Я не выдержу!

— А она выдержит? — тихо спрашивал Дмитрий. — Она же как в клетке! Так нельзя, Вероника.

— По-другому я не могу, — жена отворачивалась к плите и начинала яростно тереть сковородку, хотя та была идеально чистой.

Она действительно устала. Однажды она подсчитала в уме: из восьми лет жизни Агаты почти четыре года они провели в больничных стенах. Иногда ей казалось, что мир сузился до размеров палаты, а счастье осталось там, в прошлой жизни, где можно было просто дышать полной грудью.

Летом Дмитрий возил семью к морю. Там Вероника оттаивала. Её бледные щёки покрывались лёгким загаром, в глазах зажигались озорные искры, она смеялась, и Агата смеялась вместе с ней. Но море заканчивалось, и серый городской плен смыкал свои объятия.

Однажды вечером Дмитрий сел напротив жены. В его руках хрустела пачка салфеток, которую Вероника машинально теребила.

— Всё, — сказал он твёрдо. — Я взял отпуск за свой счёт. Едем в Грибановку.

Вероника подняла на него глаза, полные ледяного спокойствия.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Там холод. Там печка, там сквозняки, там отключают свет. Ты хочешь угробить дочь?

— Я хочу её вытащить из этой клетки! — Дмитрий повысил голос. — Там природа, там воздух! Помнишь, что отец говорил? Ей нужна земля, а не эти стены!

— Помню, — Вероника покачала головой. — Только деда твоего нет. А нам с ней жить. Я не пущу.

— Ты поедешь с нами! — Дмитрий сжал кулаки. — У бабы Нюры, соседки, дом большой. Если в нашей избе холодно — поживём у неё. Она добрая, я ей уже звонил.

Вероника замолчала. Она вспомнила бабу Нюру — сухонькую старушку с цепким взглядом, которая в прошлый приезд угощала их пирогами. Что-то в ней было странное, какая-то тихая, затаённая сила. Но воспоминания о деревенском просторе, о снеге, в котором можно утонуть по пояс, о тишине, звенящей в ушах, вдруг кольнули сердце тоской.

— Ладно, — выдохнула она. — Но только если буду уверена, что вы в тепле. Я приеду на Новый год, как смогу. А вы… вы будьте осторожны. Я вам еды соберу, лекарств… Господи, как же я боюсь.

Она обняла мужа, пряча лицо у него на груди. А Дмитрий уже набирал номер соседки.

— Баб Нюр, здравствуйте! Это Дмитрий, Макаров сын. Мы послезавтра приедем, я с дочкой. Пустите?

В трубке что-то затрещало, потом раздался скрипучий, но бодрый голос:

— Димочка! Конечно, приезжайте! Места много. Я уж и комнатку протопила, жду. А Вероника-то как? Не с вами?

— Она попозже, — Дмитрий улыбнулся, чувствуя, как отступает тревога. — Спасибо, баб Нюр!

В трубке раздались короткие гудки, а баба Нюра, она же Анна Фёдоровна, медленно положила трубку на рычаг. Её рука, испещрённая морщинами, дрогнула, поправляя рукав вязаной кофты. На запястье туго были завязаны три шерстяные нитки — красная, синяя и чёрная. Глаза старухи блеснули в полумраке комнаты.

— Приехали, значит, — прошептала она. — Ну что ж, Макар… Ты ко мне не пришёл при жизни, так теперь твой род ко мне сам идёт. Я уж встречу…

Часть третья. Грибановка
Дорога в Грибановку была долгой. Агата, закутанная в шарф по самые глаза, смотрела в окно и не могла оторваться. Городские пейзажи сменились бескрайними полями, укрытыми снежными одеялами. Лес стоял по обе стороны дороги, как сказочное войско в белых мантиях. Солнце клонилось к закату, и его лучи зажигали в сугробах миллионы алмазных искр.

— Пап, смотри! — Агата толкнула отца в плечо. — Там зайчик побежал! Маленький, серенький!

— Это не зайчик, это солнышко играет, — улыбнулся Дмитрий, но дочь замотала головой.

— Нет, я видела! Он прыг — и в лес!

Дмитрий посмотрел в окно, но никого не увидел. Ему вдруг стало легко и спокойно, как не было уже много лет. Будто отец невидимой рукой гладит его по голове и шепчет: «Правильно, сынок, домой приехал».

Машина свернула с тракта, проехала по укатанной деревенской дороге и остановилась у покосившегося забора. Изба Макара стояла тёмная, с заколоченными ставнями, лишь наличники, которые дед когда-то вырезал сам, гордо синели под шапками снега.

— А вон и баба Нюра нас встречает, — Дмитрий кивнул на соседний дом, из дверей которого уже выходила сухонькая фигурка в пуховом платке.

— Здравствуйте, гости дорогие! — Анна Фёдоровна всплеснула руками. — Ох, Дима, какой ты большой стал! А это Агата? Красавица писаная! Пойдёмте в дом, пойдёмте, я уж и самовар поставила.

В доме у бабы Нюры пахло пирогами и сушёными травами. В углу висели пучки зверобоя и мяты, на полках стояли глиняные горшочки. Агата с любопытством разглядывала всё вокруг, пока её раздевали и усаживали за стол.

— Кушайте, детки, кушайте, — суетилась старуха, накладывая в тарелки дымящуюся картошку и солёные грибы. — Это я сама собирала, сама солила. Силу даёт.

— Спасибо, бабушка, — вежливо сказала Агата и вдруг замерла, уставившись на руку старухи. — А что это у вас на руке за ниточки такие красивые?

Анна Фёдоровна вздрогнула, резко одёрнула рукав. Улыбка на миг исчезла с её лица, уступив место чему-то тёмному и колючему.

— Это… это так, память, — быстро сказала она. — Чтобы важные дела не забыть. Красная — одно, синяя — другое. А чёрная… ну, это так. Ешьте давайте!

Она подтолкнула тарелку к гостье и отошла к печи.

Дмитрий ничего не заметил. Он ел с аппетитом и рассказывал о городских новостях. А Агата всё косилась на бабкину руку. Ей показалось, или на одно мгновение чёрная нитка на запястье старухи слабо засветилась?

Вечером, когда Агату уложили спать на высокой перине, Дмитрий вышел на крыльцо подышать. Морозный воздух щипал ноздри, небо было усыпано звёздами. Он смотрел на тёмный дом отца и вдруг замер.

В окне избы мелькнул свет. Слабый, дрожащий, будто кто-то зажёг свечу и поставил на подоконник. А потом он увидел силуэт. Человеческий силуэт, который медленно прошёл от окна к окну.

Дмитрий протёр глаза. Этого не могло быть. Дом заперт на два замка, ключи только у него. Может, показалось? Но сердце колотилось где-то в горле.

— Дима, — раздался за спиной тихий голос бабы Нюры. — Чего не спишь?

Он обернулся. Старуха стояла на пороге, кутаясь в шаль, и пристально смотрела на него. В темноте её глаза казались чёрными провалами.

— Да вот, показалось, что в отцовском доме свет горит, — усмехнулся Дмитрий. — Луна, наверное, отсвечивает.

— Луна, — эхом отозвалась Анна Фёдоровна. — Конечно, луна. Иди спать, Дима. Утро вечера мудренее.

Она ушла в дом, а Дмитрий ещё долго стоял на крыльце, вглядываясь в темноту. Свет больше не появлялся.

Часть четвёртая. Тени прошлого
А в избе Макара той ночью было неспокойно. Душа старика, застрявшая между мирами, металась по комнатам. Макар не мог уйти — его держала невидимая, но крепкая нить, привязанная к этому месту, к этой земле, к его роду. Он видел, как приехал сын, как спит внучка, и тоска его была огромна.

— Как же вы тут без меня? — шептал он, проводя призрачной рукой по спинке кровати. — Как же вы, родные мои…

Вдруг он почувствовал чужое присутствие. Дверь скрипнула, и на пороге появилась она — Анна Фёдоровна. В руке она держала старую керосиновую лампу, свет которой вырывал из тьмы её морщинистое лицо.

— Здравствуй, Макар, — голос её был тих, но в тишине звучал как гром. — Долго же я тебя ждала.

— Нюра… — Макар отшатнулся. — Ты… ты видишь меня?

— Вижу, — усмехнулась старуха. — Я много чего вижу. И знаешь, что я вижу? Нитку, которая тебя держит. Тонкую, но крепкую. Я могу её перерезать. Или могу завязать потуже. Всё в моих руках.

— Что ты хочешь? — Макар сделал шаг вперёд, но наткнулся на невидимую преграду.

— Хочу справедливости, — голос Анны Фёдоровны задрожал. — Ты помнишь, Макар? Помнишь, как мы молодыми были? Как ты в окно ко мне лазил, как обещал на мне жениться? А потом встретил свою Арину — и всё забыл! Женился, дети пошли, внуки… А я? Я одна век вековать осталась! Ты мне жизнь сломал!

— Нюра, прости, — Макар опустил голову. — Глупый был, молодой. Не со зла я. Судьба так повернулась.

— Судьба? — старуха рассмеялась, и смех этот был страшен. — Я сама свою судьбу делаю! И твою теперь тоже. Видишь нитки на моей руке? Это ваши жизни, Макар. Красная — твоя Арина. Я её перерезала, когда ты от меня отказался. И она ушла. Синяя — твой сын Дмитрий. А чёрная — твоя внучка, слабенькая, болезненная. Одного моего желания хватит, чтобы их ниточки оборвались. И ты останешься здесь навеки, привязанный к пустому дому, смотреть, как твой род исчезает.

— Не смей! — Макар рванулся вперёд, но снова наткнулся на стену. — Не смей их трогать! Они не виноваты!

— А я виновата? — глаза Анны Фёдоровны полыхнули гневом. — Я сорок лет одна! Сорок лет я ждала от тебя хоть слова! А ты даже на порог меня не пускал! Теперь поздно просить. Теперь я решаю.

Она подошла к печи, вытащила из-за пазухи чёрный уголёк и что-то прошептала. В воздухе запахло гарью и тленом. Макар почувствовал, как его силы тают, как нить, связывающая его с миром, натягивается до предела.

— Я дам тебе время до заката, — сказала Анна Фёдоровна. — Ты должен сделать выбор. Или ты соглашаешься быть со мной — и тогда я сохраню нити твоего рода. Или ты отказываешься — и тогда порву все три. А ты останешься здесь навеки один, смотреть на пустоту.

Она вышла, и дверь захлопнулась сама собой. Макар упал на пол, бессильный и раздавленный. Он понял, что это не просто угроза. Нюра много лет изучала тёмные ремёсла, и сила её была настоящей.

Часть пятая. Сны и тени
В доме Анны Фёдоровны той ночью Агате снились странные сны. Ей снился дед Макар, который гладил её по голове и плакал. А потом появилась большая чёрная птица с горящими глазами и хотела утащить деда. Агата кричала, звала на помощь, но птица смеялась голосом бабы Нюры.

— Мама! — закричала девочка во сне и проснулась.

В комнате было темно. Она позвала отца, но Дмитрий спал крепко, утомлённый дорогой. Агата села на кровати и вдруг увидела в углу комнаты светящийся силуэт.

— Деда? — прошептала она.

Призрак Макара смотрел на внучку с такой любовью и болью, что у девочки защипало в глазах.

— Агатушка, — голос его был тихим, как шелест листьев. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — Агата не испугалась. — Ты за мной пришёл?

— Нет, милая. Я за вами приглядываю. Беда у нас, Агата. Баба Нюра… она злая. Она хочет навредить нам. Ты должна помочь.

— Чем я могу помочь? — девочка нахмурилась. — Я маленькая и болею постоянно.

— Ты сильная, — улыбнулся Макар. — Ты моя кровиночка. В тебе сила рода. Ты должна разбудить папу и маму. Мама твоя… она не простая. Она скоро приедет. А ты пока береги отца. Не дай бабе Нюре подойти к нему близко. Держись за него и молись, как умеешь.

Призрак начал таять.

— Деда, не уходи! — Агата протянула руки, но силуэт исчез.

Она заплакала, но слёзы были не от страха, а от жалости. Ей было жалко деда, который так и не нашёл покоя.

Утром Дмитрий удивился, что дочь проснулась раньше него и сидела на кровати бледная, с красными глазами.

— Ты чего не спишь? Плохо себя чувствуешь? — он потрогал её лоб.

— Пап, — Агата схватила его за руку. — Не ходи сегодня никуда без меня. Никуда. Хорошо?

— Странная ты какая-то, — Дмитрий нахмурился. — Ладно, уговорила. Пойдём завтракать.

Анна Фёдоровна уже хлопотала у печи. Она была приветлива, улыбалась, но Агата теперь смотрела на неё другими глазами. Она видела, как та иногда поглядывает на свои запястья, и чёрная нитка, казалось, пульсирует, наливаясь мраком.

— Бабушка, — вдруг сказала Агата за столом. — А почему у вас на руке три нитки? Мама говорит, что много ниток на руке — это к беде. Что они душу путают.

Анна Фёдоровна поперхнулась чаем. Её глаза на миг стали злыми, но она быстро взяла себя в руки.

— Глупости твоя мама говорит, деточка. Это просто нитки. Для красоты.

— А чёрная? Чёрная тоже для красоты?

Наступила тишина. Дмитрий удивлённо посмотрел на дочь.

— Агата, что за вопросы? — начал он, но Анна Фёдоровна перебила его.

— Ничего, ничего, — голос её стал металлическим. — Дети есть дети. Любопытные. Чёрная — это для защиты, милая. От сглазу.

Она встала из-за стола и вышла в сени. Агата почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она точно знала — чёрная нитка не защищает. Она убивает.

Часть шестая. Фотография
Днём Дмитрий решил всё же сходить в отцовский дом, проверить, как там дела. Агата увязалась за ним, несмотря на мороз. Они откопали тропинку, открыли замки и вошли внутрь. В доме было холодно, пахло затхлостью, но что-то родное, тёплое жило в этих стенах.

— Смотри, пап, — Агата показала на пол. — Следы.

Дмитрий наклонился. На пыльном полу действительно были чьи-то следы. Нечёткие, будто призрачные, но явно не его.

— Это мыши, — неуверенно сказал он. — Или крысы.

— Это деда приходил, — твёрдо сказала Агата. — Я его ночью видела.

Дмитрий вздрогнул. Он хотел отмахнуться, но вспомнил вчерашний свет в окне. Что-то здесь было нечисто.

— Пойдём, — он взял дочь за руку. — Надо печь растопить, проветрить. Будем сюда перебираться. У бабы Нюры, конечно, хорошо, но свой дом есть свой дом.

Они принялись за уборку. Дмитрий топил печь, Агата вытирала пыль. В углу, за иконами, она нашла старую фотографию — дед Макар молодой, с кудрявой головой, и рядом с ним девушка с длинной косой. Не бабушка Арина, а кто-то другой. С обратной стороны было написано: «Нюра, на память. 1957 год».

— Пап, смотри, — Агата протянула фото отцу.

Дмитрий долго рассматривал снимок. Девушка на фото была очень похожа на соседку, только молодая, красивая, с живыми глазами.

— Баба Нюра? — удивился он. — А они с дедом… Ну дела.

— Она его любила, — тихо сказала Агата. — А он на бабушке женился. И она обиделась. Сильно обиделась. На всю жизнь.

Дмитрий посмотрел на дочь с тревогой. Откуда восьмилетний ребёнок может знать такие вещи?

— Пойдём отсюда, — сказал он. — Позже доделаем.

Часть седьмая. Приготовления
Вечером пришло известие от Вероники. Она сорвалась с работы, взяла билет на поезд и завтра утром будет на станции. Дмитрий обрадовался, но Агата вдруг побледнела.

— Пап, забери маму прямо с утра. Как можно раньше. И привези сюда. Не давай ей долго одной быть.

— Ты чего? — Дмитрий не понимал. — Мама сама доедет, я встречу, всё будет хорошо.

— Нет, пап, — Агата вцепилась в его руку. — Я боюсь. За маму боюсь. Пожалуйста.

Дмитрий обнял дочь, чувствуя, как она дрожит. Что-то неуловимо менялось в этом мире. Мороз крепчал, звёзды высыпали на небе особенно ярко, а из дома напротив, где жила баба Нюра, не доносилось ни звука, хотя свет горел всю ночь.

Анна Фёдоровна не спала. Она сидела в тёмной комнате, перебирая нитки на запястье. Синяя нитка, Дмитрия, уже начала истончаться. Чёрная, Агатина, пульсировала слабо — девочка оказалась крепче, чем думала старуха. Но главное — она чувствовала приближение ещё одной души. Вероники.

— Приедешь, голубушка, — шептала она. — Я и для тебя нитку приготовлю. Белую. Чистую. Чтобы вся ваша семейка вместе собралась… в мире ином.

Она достала из сундука моток чёрной шерсти, отрезала длинную нить и начала плести замысловатый узел, приговаривая слова, которым научила её когда-то проезжая цыганка. Старуха не знала, тёмная ли это сила или просто наговор, но годы практики убедили её: слова работают. Арина ушла быстро, Макара она привязала к земле, теперь очередь остальных.

— Чтобы ниточка рвалась, чтобы кровь пролилась, чтобы сердце останавливалось, — монотонно бубнила она. — Как я узел завяжу, так и судьба ваша решится.

На последнем слове чёрная нить в её руках вспыхнула и превратилась в пепел. Анна Фёдоровна удовлетворённо кивнула. Ритуал завершён. Завтра, с первым лучом солнца, нити начнут рваться.

Часть восьмая. Наставление
Ночью Агате снова приснился дед. На этот раз он был встревожен ещё сильнее.

— Беда, внучка, — голос его дрожал. — Баба Нюра чёрное дело сделала. Завтра она нити порвёт. Вы все погибнете. Я не могу её остановить, у меня сил нет. Но ты можешь. У тебя дар, Агата. Ты видишь то, чего другие не видят. И ты чистая. Тёмное против чистого бессильно, если вера есть.

— Что мне делать, деда? — Агата не испугалась. — Я сделаю всё.

— Мама твоя… она не просто так спешит. Она тебя чувствует. Она ангел, Агата. Настоящий ангел, только сама об этом не знает. Когда она приедет, тёмное отступит. Но ты должна быть рядом. И ты должна сказать бабе Нюре правду. В глаза сказать. Простить её. Попросить прощения за деда. Потому что зло питается обидой. Если обиду простить, оно теряет силу.

— Я попробую, — пообещала Агата.

— Не пробуй. Сделай, — Макар начал таять. — Я буду с вами. Я всегда буду.

Часть девятая. Прощение
Утро встретило деревню лютым морозом. Солнце встало багровое, холодное, словно налитое кровью. Дмитрий уехал на станцию встречать Веронику, а Агата осталась в доме одна. Анна Фёдоровна пришла почти сразу.

— Что, красавица, одна сидишь? — улыбнулась она, но улыбка была недоброй. — Пойдём ко мне, чайку попьём. С малиной.

— Нет, спасибо, — Агата сжалась в комок. — Я папу жду.

— Папа твой не скоро, — старуха сделала шаг вперёд. — А ты иди, не бойся. Я добрая.

— Вы не добрая, — вдруг сказала Агата, глядя ей прямо в глаза. — Вы злая. Вы дедушку моего держите здесь, чтобы он мучился. Вы хотите, чтобы мы все умерли. У вас на руке нитки — это наши жизни. Я знаю.

Анна Фёдоровна замерла. Её лицо исказилось гримасой ярости и изумления.

— Откуда… Откуда ты знаешь?

— Дедушка сказал, — Агата встала, хотя ноги дрожали. — Он приходит ко мне. Он просил передать вам… он просит прощения. За то, что обидел вас. За то, что жизнь вашу сломал. Он жалеет. И я прошу прощения. За него. Отпустите его, баба Нюра. Отпустите нас. Не надо зла. Зло вас саму съест.

Глаза старухи заметались. В них боролись ненависть и что-то другое, давно забытое, похожее на боль.

— Поздно, — прошептала она. — Ритуал сделан. Нитки порвутся на закате. Я не могу остановить.

— Можете! — Агата шагнула к ней. — Вы всё можете! Вы сильная! Но сила злая — она как яд. Она вас убивает. Посмотрите на свои руки — они уже почти прозрачные. Вы сами исчезаете. Отпустите обиду — и вам легче станет.

Анна Фёдоровна посмотрела на свои ладони и в ужасе отшатнулась. Сквозь кожу действительно просвечивали кости. Она тратила себя на ненависть, сжигала собственную душу.

В этот момент за окном раздался шум машины. Это Дмитрий привёз Веронику.

Анна Фёдоровна рванулась к двери, но Агата схватила её за руку. От прикосновения девочки старуха вскрикнула — будто током ударило. Чёрная нитка на её запястье дымилась.

— Пусти! — закричала она.

— Простите! — Агата не отпускала. — Простите его и себя простите! Не надо больше мучиться!

Дверь распахнулась. На пороге стояла Вероника. В свете утреннего солнца она казалась огромной, светящейся. За её спиной, как два крыла, развевался белый пуховый платок.

— Агата! — крикнула она и бросилась к дочери.

В тот же миг комнату озарила вспышка. Анна Фёдоровна упала на колени, закрывая лицо руками. Чёрные нитки на её запястьях лопнули одна за другой, рассыпаясь чёрным пеплом. Красная, синяя, чёрная — все превратились в пыль. Осталась только одна, белая, которая вдруг засветилась мягким светом.

— Что происходит? — прошептал Дмитрий, застыв в дверях.

Вероника подошла к старухе и протянула ей руку.

— Вставайте, — сказала она тихо. — Вставайте, Анна Фёдоровна. Хватит.

Старуха подняла голову. По её щекам текли слёзы — настоящие, живые, очищающие.

— Простите… — прошептала она. — Простите меня, Христа ради. Озлобилась я. Оскудела душой. Думала, месть мне счастье даст, а она меня саму сожрала.

— Бог простит, — Вероника помогла ей подняться. — И мы прощаем. Правда, Агата?

Агата кивнула и вдруг улыбнулась. Она почувствовала, как воздух в комнате стал чище, светлее. Исчез запах гари, исчез давящий страх. Стало легко и радостно.

Анна Фёдоровна посмотрела на свою руку. На запястье осталась только одна нитка — белая, мягкая, шелковая.

— А это что? — спросила она.

— Это ваша новая нить, — улыбнулась Агата. — Нить жизни. Теперь вы свободны.

Dans votre communauté, c’est tout. Все обернулись. J’ai trouvé Macar. Je ne pense pas qu’un jour, je ne sois pas en mesure de le faire.

— Спасибо, Нюра, — сказал он. — Спасибо, что отпустила. Bien sûr, c’est ce que nous avons fait. Je suis pour ça. Отпустило меня.

Il y a peu d’années, et un jour, l’homme d’affaires s’est rendu compte qu’elles étaient toutes ensemble.

— Pros. Живи долго и счастLIво. Sans argent.

Poto sur la gouvernance de Dimitry et Véronique :

— Берегите Агатку. C’est toi qui es en mesure de le faire. Sila рода в ней. Je vous invite à le faire. Je vais vous montrer votre extérieur, avec rien.

Une fois le verre placé sur le pot, celui-ci s’ouvre à l’extérieur, en ouvrant le câble correctement. Si vous êtes en voyage d’affaires, vous serez ensuite en mesure de vous procurer un long programme.

Il n’y a que des pantoufles. Хотя январь — не время для птичьих трелей.

Épilologie. Trois ans
plus tard, il s’est rendu compte que Dimitry avec Véronique et Agatoj étaient à Gribanovku. La Grande-Bretagne s’est retrouvée à l’heure actuelle. Il y a eu un retrait de la maison, qui a mis fin à la vie. Agata перестала болеть. Совсем. Il est vrai que ce n’est pas le cas de ce mécanisme qui vous convient.

Анна Фёдоровна прожила ещё долго. Alors qu’il était avec Agatoj, il était en train de travailler et il avait ses plus grandes mains. Il y a peu de choses à faire et vous devez vous y rendre, mais vous ne pouvez pas le faire. Она ушла тихо, во сне, через пять лет, улыбаясь.

Накануне она позвала Агату к себе.

— Я тебе тайну открою, — сказала она. — Tu sais, ce que je cherchais, c’est que je t’ai vu. Ce n’est pas pour vous que vous l’utilisez, mais pour votre travail. Regardez-moi bien. Значит, и долг у тебя особенный. Je vais vous dire qu’ils sont là. Согласна?

— Согласна, — серьёзно кивнула Агата.

— Тогда запоминай…

Les étoiles sont comme ça, mais ils ne peuvent pas s’en sortir avec leurs enfants.

На могиле Анны Фёдоровны Агата посадила белую сирень. А на могиле деда Макара — красную. Alors que vous avez une journée, vous devrez mettre les vêtements dans votre bureau.

Вероника однажды призналась мужу:

— Знаешь, а я ведь тогда, зимой, не просто так приехала. Je l’ai dit. Très bien, Dima. Je pense que c’est moi qui ai le menu pour la colonne vertébrale. Très bien, bien. J’ai toujours été en mesure de le faire.

— Ты и есть мой ангел, — поцеловал её Дмитрий. — Мой и Агаткин.

Et sa mère Agathe, qui s’est retrouvée dans un autre pays, a vu son jour — le pays du serbie, qui est son père. Она знает — это дед Макар смотрит на них и радуется. Je pense que ce que je suis, c’est que je suis Polonais, que je suis né chez Rose et que je ne l’ai pas fait pour la nuit.

Dans ces trois nuits — crasse, sinueuse et belle — vous serez en contact avec votre maison, en toute sécurité dans votre maison. C’est vrai. C’est vrai. На долгую жизнь.

Konets