Часть 2

Светлана Юрьевна развернула пожелтевший от времени лист формата А4, скрепленный сургучной печатью старого образца и свежей нотариальной отметкой. Глаза риелтора заскользили по строчкам. Сначала её лицо выражало профессиональную снисходительность — мол, чего только не хранят пожилые люди в жестяных коробках из-под конфет, от старых квитанций до советских облигаций. Но уже через несколько секунд эта снисходительность испарилась, сменившись бледностью. Губы Светланы слегка приоткрылись, а рука, державшая бумагу, заметно задрожала.

— Что там ещё за сюрпризы? — нервно дернул плечом Олег, не выдерживая затянувшейся паузы. Он уже потянулся за бутылкой минералки, чувствуя, как в комнате сгущается воздух. — Мам, прекращай этот спектакль. Виктор Павлович ждёт завтра деньги, нотариус заказан на час дня. Хватит испытывать моё терпение.

Светлана не отвечала. Она перевернула лист, вглядываясь в гербовую печать и подпись государственного регистратора, датированную маем прошлого года.

— Олег Викторович… — голос риелтора прозвучал тонко и неестественно. — Вы… вы перед тем как задаток брать, правоустанавливающие документы вообще запрашивали? Вы в Росреестр заглядывали?

— Чего это я не заглядывал? — возмутился Олег, багровея шеей. — Я здесь прописан с рождения! Квартира приватизирована еще в девяностые на родителей. Отец умер пять лет назад, мать — единственная наследница первой очереди. Я единственный сын, кому ещё эта квартира достанется? После её… ну, в общем, после всего мне оформлять наследство. По закону!

— По закону, — тихо повторила Тамара Игнатьевна, не меняя позы. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на сына так, будто видела перед собой не взрослого сорокапятилетнего мужика с пивным животом и золотой печаткой на пальце, а пятилетнего мальчика, разбившего соседское окно и упрямо доказывающего, что камень сам прилетел.

— Вот именно! — подхватила Марина, нервно крутя на пальце массивный перстень с фианитом. — Что ты устраиваешь цирк, мама? Мы о тебе думаем, о твоём здоровье! Санаторий этот элитный, между прочим, по знакомству устроили, со скидкой! А ты тут бумажками какими-то машешь. Наверняка справка из поликлиники просроченная или квитанция за свет за прошлый год.

— Это не квитанция, Марина, — голос Светланы Юрьевны звучал теперь совсем тихо, почти шёпотом, словно она боялась потревожить мертвецов. Она медленно положила лист обратно на стол, аккуратно разгладив уголки ладонью. — Олег Викторович. Вы продаёте квартиру, которая вам не принадлежит.

За столом повисла такая глухая, звенящая тишина, что стало слышно, как в прихожей капает вода из злосчастного крана, который Аня не успела починить утром.

Лариса замерла с вилкой в руке, оливье так и не доехало до её рта. Пал Палыч откашлялся, но звук застрял у него в горле. Валентина уронила салфетку на колени и даже не попыталась её поднять.

— В смысле — не принадлежит? — Олег резко встал, стул с грохотом отъехал назад, царапиной пройдя по старому паркету. — Ты что мелешь? Я здесь вырос! Я здесь прописан! Я собственник по закону после отца!

— После отца — да, часть была его, — спокойно, чеканя каждое слово, произнесла Тамара Игнатьевна. — Только отец ваш, царство ему небесное, дураком не был. И за полгода до того, как у него сердце прихватило в первый раз, мы с ним съездили к нотариусу. И оформили договор пожизненного содержания с иждивением. И дарение в пользу того, кому доверяем.

Олег замер. Лицо его сначала побледнело, покрывшись мелкими пятнами, а затем резко залилось краской.

— В чью пользу? — хрипло выдавил он. — Ты что… на государство? На благотворительность?

— На внучку. На Аню, — произнесла Тамара Игнатьевна.

Внучка Аня, стоявшая в дверях с чайником, тихо всхлипнула и прижала металлическую ручку к груди. Чайник звякнул о косяк двери.

— Как… на Аню? — Марина вскочила с места, опрокинув салатник с селёдкой под шубой. Майонез потек по скатерти белой жирной лужицей, капая на лакированные туфли тридцать восьмого размера. — Вы с ума сошли?! Совсем выжили из ума на старости лет?! На девчонку девятнадцатилетнюю! Да она студентка! Да она сегодня квартиру подарит какому-нибудь альфонсу, и останетесь вы обе на улице! Олег, ты слышишь?! Она твою квартиру, нашу квартиру, которую мы уже продали, подарила этой… этой малолетке!

Олег медленно перевел взгляд с матери на дочь. В его глазах читался не просто шок — животный ужас человека, который уже потратил задаток, пообещал покупателю золотые горы, взял на себя обязательства и внес аванс за новый внедорожник в автосалоне.

— Аня… — выдавил он из себя, шагнув к дочери. — Аня, ты что же… Ты знала? Ты в сговоре с ней? Ты понимаешь, что ты натворила?! Мы же квартиру продали! Задаток пятьсот тысяч на столе! Виктор Павлович с нас неустойку сдерет такую, что мы до конца жизни почками расплачиваться будем! Отменяй! Иди к нотариусу и подписывай отказ! Сию же секунду!

Аня сжала чайник обеими руками так побелели костяшки пальцев. Она посмотрела на отца — чужого, суетливого, пахнущего дорогим парфюмом и чужими деньгами, который за все восемьдесят лет матери ни разу не привез ей лекарств сам, зато отлично научился считать квадратные метры.

— Я никуда не пойду, папа, — голос девушки звучал неожиданно твердо, без дрожи. — И квартиру никто продавать не будет. Бабушка останется здесь. В своей квартире. С окном во двор. А не в вашем пансионате за сорок две тысячи.

Часть 3

— Ах ты дрянь неблагодарная! — взревел Олег, делая резкий шаг к дочери. Рука его взлетела вверх, готовая отвесить пощечину, но в ту же секунду Пал Палыч тяжело поднялся из-за стола. Старый шахтер, проработавший сорок лет в забое, хоть и сутулился, но плечи у него остались широкими, как ворота гаража.

— Руки опусти, Олег, — глухо сказал сосед, шагнув между ними. — При бате твоем я бы тебе за такие фокусы лицо разбил. Совсем совести у тебя не осталось? Мать в богадельню сдать решил, чтобы бабки за квартиру прокутить? На новую тачку не хватает?

— Не лезь не в своё дело, старый! — закричал Олег, брызгая слюной. Его лицо исказилось злобой, маска респектабельного бизнесмена средней руки полностью слетела, обнажив мелкого, испуганного и жадного человека. — Это моя семья! Мои проблемы! Мать недееспособна! Мы её оформим через суд, если надо будет! Справку купим, суд признает её невменяемой, и все ваши дарственные пойдут прахом! Слышишь, старая?! Я тебя через психиатрию проведу!

Светлана Юрьевна судорожно собирала свои бумаги со стола, складывая папки в сумку с таким видом, будто находилась в эпицентре взрыва.

— Олег Викторович, — холодно произнесла она, застегивая молнию. — Никаких судов не будет. И сделки не будет. Вы совершили мошенничество покушением на продажу чужого имущества, зная или не зная о документах — это уже следствие будет разбираться, если Виктор Павлович узнает, что купил воздух. Задаток свой возвращайте сами как хотите, крутитесь как хорьки в колесе. Я в этом цирке больше не участвую. Моя репутация дороже.

Она развернулась и быстрым шагом вышла из квартиры, хлопнув входной дверью так, что на кухне звякнула посуда в шкафу.

Марина схватилась за голову, завыв раненой чайкой:

— Мы разорены! У нас долги! Виктор Павлович бандит настоящий, он нас закопает! Олег, делай что-нибудь! Вызывай полицию, пиши заявление на мать, на дочь, на кого угодно!

— Заявление? На меня? — Тамара Игнатьевна медленно встала, опираясь рукой на жестяную коробку из-под монпансье. Осанка у неё была прямой, как у генерала на параде. В её глазах не было ни страха, ни жалости — только холодная, тяжелая усталость человека, который слишком долго терпел неуважение. — Пиши, сынок. Пиши. Посмотрим, что скажет следователь, когда ты попытаешься продать квартиру своей девяностолетней матери, которая записана на её внучку. И вспомни, кто тебе эту квартиру дал в девяносто первом году, когда ты из армии вернулся и пил по черному. Отец твой вытаскивал тебя из милиции, а ты теперь решил мать в сосновый бор сдать, как старый диван на помойку.

Олег замер, тяжело дыша. Грудь его вздымалась, лицо покраснело до багровости. Он с ненавистью посмотрел на мать, на дочь, на угрюмого Пал Палыча, на Валентину, которая демонстративно отвернулась к окну.

— Ну и живите здесь! — выкрикнул он, срываясь на фальцет. — Гниють тут со своими кастрюлями! Помощи от меня больше не ждите ни копейки! Ни лекарств, ни продуктов, ни скорой помощи! Сдохнете здесь в одиночестве, и никто не вспомнит!

— Иди, Олег, — тихо сказала Тамара Игнатьевна. — Иди. Дверь с той стороны закроешь. Ключи только оставь. Все ключи. От этой квартиры и от дачи.

Марина уже не слушала. Она схватила сумочку, вылетела из комнаты следом за мужем, крикнув Ларисе: «Пошли! Нечего тут делать с этими неблагодарными алкашами!». Лариса помедлила секунду, виновато посмотрела на мать, бросила взгляд на племянницу Аню и тихо поплелась за братом и невесткой.

В квартире резко стало просторно.

Шумно гудел старый холодильник «Бирюса». На столе остывал холодец, одиноко белела лужица майонеза на скатерти, а в прихожей валялись забытые кем-то лаковые туфли тридцать восьмого размера.

Аня тихо подошла к бабушке, обняла её за плечи и уткнулась носом в её тёплую кофту. По щекам девушки катились слезы, но на губах уже играла слабая улыбка.

— Ну всё, внучка, всё, — мягко сказала Тамара Игнатьевна, поглаживая её по мягким волосам своей сухой, натруженной рукой. — Не плачь. Посуду помоем, скатерть заменим. А огурцы Валентины мы всё-таки откроем. С картошечкой.

Пал Палыч тяжело вздохнул, вытер глаза платком и негромко произнес из прихожей:

— Правильно, Тамара. Давно пора было порядок навести. А замок на входной двери я вам завтра новый поставлю, понадежнее. Чтобы всякие проходимцы без спросу не совались.

Тамара Игнатьевна кивнула, подошла к окну и отодвинула занавеску. Во дворе тихо падали жёлтые осенние листья, кружась под светом ночных фонарей. Окно было целым. Комната была её. Жизнь, пусть и трудная, продолжалась своим чередом.