Сквозь огонь и бездорожье: она нашла его и себя

En 1942, l’année 1942 s’est terminée sur le double emploi. Taisiya s’est retrouvée dans une usine de luxe, où elle a acheté un plateau de série, et elle a essayé de le faire. À l’époque où nous étions en première période, tout ce que vous avez à faire est de vous aider à changer votre vie, votre enfance et votre famille. — и укатить в неизвестность.

Dans les environs de la maison d’Oulianovsk, Taisya замерла, вслушиваясь в тишину. Il n’y a qu’un seul écrit sur les aliments que l’on trouve dans les livres de tous les jours. Si vous êtes en train de cuisiner, comme vous le savez, il n’y a pas de raison pour que vous ne vous en rendiez pas compte.

— Ouliana! — негромко позвала Таисия, проходя к огороду.

Ульяна яростно выдирала сорную траву из междурядий, будто сражалась с живым врагом. La plaque est placée sur les plaques, les cheveux se déchaînent, sur chaque poste qui est en place.

— Ульяна, здравия желаю. Слух до меня дошёл нелепый — ты уехать хочешь. — Taisiя приблизилась, пытливо вглядываясь в лицо подруги. — Qu’est-ce que tu as appris, en quoi consiste-t-il ?

Ульяна распрямилась, утёрла лицо краем передника. Dans tous les verres de votre entreprise, il n’y a pas d’installation possible — il y a beaucoup de choses à faire.

— А тебе-то что, Таська? Votre entreprise n’est-elle pas disponible ? Comment vas-tu avoir — petit tebe ?

— Malo, — спокойно ответила Таисия, присаживаясь на рассохшуюся бочку. — Похоронку ждать — дело нехитрое. C’est ce que vous voyez, c’est vrai.

Elle s’est rendue au travail et s’est retrouvée dans le quartier des étoiles. Molchali. Il y a un don pour vous, pour le téléphone — c’est le maître du téléphone. Je l’ai trouvé dans mon appartement, mais je ne l’ai pas fait, le copain d’Ulya a joué avec ce rituel.

— Помнишь, Таисия, как мы в девках сидели у реки? — глухо заговорила Ульяна. — Ты всё судьбу гадала на ромашке, а я… я Ефима ждала. Думала, вернётся с лесоповала, руку и сердце предложит. Дура была.

Таисия кивнула. Ефим Сторожев — первый гармонист на всю округу, кудрявый, с нагловатой улыбкой. Полдеревни по нему вздыхало, а он только на Ульяну и глядел.

— Помню. И что стряслось теперь?

— А то, что рассорились мы тогда вдрызг. Он в Верхнекамск укатил, в леспромхоз, а я… — Ульяна запнулась, сглотнув горький ком, — я с обиды за Тихона замуж выскочила. Думала — вот вернётся Ефим, а я уже мужняя жена! Покажу ему!

Слова повисли в воздухе, как полынная горечь. Таисия покачала головой — слыхала она эту историю обрывками, но вот так, напрямую…

— Ульяна, милая…

— Молчи! — вскинулась подруга, голос зазвенел. — Только не говори, что Тихон хороший! Знаю, что хороший! Непьющий, работящий, любит до беспамятства… А я ему лгу в каждом письме! Пишу — «жду, сокол мой ясный», а у самой душа воротится от таких слов!

Ульяна встала, прошлась по огороду, притрагиваясь к каждому кусту, как прощаются с живыми.

— Глядела я на тебя и Матвея, как вы друг на друга смотрели… — голос её дрогнул. — У вас и в молчании песня была. А у меня что? Живу, будто в чужом дому, воровкой себя чую.

Таисия поднялась, подошла, обняла Ульяну за плечи. Та не отстранилась, только вздохнула тяжело, словно вековой груз несла.

— Да куда ж ты наладилась, дуреха? В городе сейчас голод, фильтрационные пункты, патрули…

— Всё одно хочу. Там на курсы медсестёр набирают, прямо при эвакогоспитале. Хоть польза от меня будет, а не гнить тут зазря.

— Опомнись! Какой госпиталь? Война-то закончится, мужики вернутся, а ты где будешь?

— А я и не знаю! — выкрикнула Ульяна. — Не знаю, где буду! Знаю только, что опостылело быть примерной женой нелюбимому мужу! И в тылу сидеть, пока мир горит, мочи нет.

В этот миг калитка с треском распахнулась, и во двор влетел Егорка — младший брат Ульяны. Четырнадцатилетний пацан, но рано повзрослевший от недоедания и работы, теперь трудился в колхозе наравне со взрослыми мужиками.

— Ульяна! — выпалил он, задыхаясь. — Там такое дело… — он покосился на Таисию, — Уль, а ты чего лица на тебе нет?

— Говори уже, чего примчался.

— Да я в Вырубки нынче ездил, с зерном. А там бабка Серафима сказывала — Ефим Сторожев объявился после ранения! На мельнице у Селиверстова ошивается! Своими глазами его видела!

Ульяна побелела, как луговой снег.

— Брешешь, Егорка?

— Да святой крест! Бабка Серафима сама его хлебом кормила. Говорит, постарел, шрам через всю щёку. От самой границы пешком шёл!

Егорка убежал, а женщины так и застыли посреди огорода.

— Ну вот и всё, — прошептала Ульяна. — Теперь точно уеду.

— Ульяна, побойся Бога! Забудь ты Ефима этого, мало ли что в девках было!

— Как же его забудешь? — Ульяна села на крыльцо, руками обхватила колени. — Я замужем. У меня Тихон на передовой четвёртый месяц писем не шлёт — может, уже в земле сырой лежит. А я что? Изменой душу запятнаю? Семью порушу?

Таисия присела рядом. Тишина стояла такая, что слышно было, как осыпается пыльца с яблоневых веток.

— Знаешь, — едва слышно выговорила Ульяна, — я иногда думаю… а вдруг Тихон не вернётся? Грех так думать, а всё ж… вдовой быть легче, чем лживой женой.

— Ульяна!

— Да ведаю я, что смертный грех! Ведаю! Но как дальше-то жить? Как?

К вечеру зашла соседка Домна Сидоровна. Принесла кринку козьего молока.

— Вы куда это на ночь глядя срядились? — она покосилась на тощий узелок Ульяны. — Неужто и впрямь в город?

— Ульяна хочет медсестрой стать, — ровно ответила Таисия. — Раненых выхаживать.

— Ох, — покачала головой Домна, — судьба твоя, видать, такая, девонька. Ну, коли порешила, иди с Богом. — Она сунула узелок с лепёшками и мелко перекрестила Ульяну, как дитя.

Оставшись одна, Ульяна трогала скудные пожитки — словно с каждой вещью прощалась. А вещей-то было: прялка — свадебный дар свекрови, литая икона Казанской Божией Матери да пачка Тихоновых писем, перетянутая суровой ниткой.

Взяла последнее, потёртое на сгибах, перечла в сотый раз: «Дорогая моя Ульянушка! Бьём фрицев крепко, скоро погоним взашей. А ты береги себя, родная, кушай хоть что-то, не надрывайся на колхозном поле. Вернусь, отстроим новый дом, нарожаем ребятишек. Твой навеки супруг Тихон.»

Слёзы закапали на бумагу, расплываясь по карандашным строчкам. Хороший он… золотой человек… А она кто? Иуда в юбке.

Рассвет застал врасплох — сырой, туманный. Ульяна надела ситцевое платье в бледную клетку. Тихон говорил, что оно ей очень к лицу, напоминает небо в облаках. Узелок был собран заранее — худущий, вся прежняя жизнь уместилась в старый заплатанный узелок.

Таисия пришла, как и обещала.

— Ну что, решилась?

— Решилась. — Ульяна взяла узелок, оглянулась на избу в последний раз. — Ежели Тихон письмо пришлёт… скажи ему… не знаю… Что низко я пала. Что прощения прошу.

— Скажу, что ты на фронт ушла, раненых спасать. И что ждёшь его.

— Может, и жду. Только не ведаю — имею ли право.

До станции Сосновка было семь вёрст. Шли полем, по заросшей тропке. Утро занималось тихое, звонкое — где-то в вышине заливались невидимые жаворонки.

— Может, вернёмся? — неожиданно предложила Таисия. — Ещё не поздно, а? Отмолим грех вместе.

Ульяна остановилась. Посмотрела назад — Заболотье проступало сквозь туманную дымку серыми крышами и голыми печными трубами.

— Поздно, Тася. Давно поздно. Надо было думать до свадьбы. А теперь поздно.

На станции было не протолкнуться — война перемешала людей, как колоду карт. Мешочники, беженцы с грудными детьми, солдаты на костылях, громыхающие воинские эшелоны. Все кричали, спорили, требовали посадки.

Ульяна приткнулась на край грязной лавки у входа в вокзал. Поезд обещали к полудню, а может, и к ночи — никто толком не знал.

Рядом сидела молодая женщина с двумя мальцами. Старшему на вид года четыре, цеплялся за материн подол, младший едва родился — пищал в грязных пелёнках. Женщина выглядела загнанной — впалые глаза, заострённые скулы.

— Мам, а скоро папу найдём? — спросил старший, дёргая мать за рукав. — Ты говорила — он нас заберёт.

— Скоро, Васятка, скоро… — женщина качала младенца, но тот заходился в крике.

Ульяна посмотрела на них, и вдруг что-то в груди перевернулось. Вот оно, настоящее. Не за своей болью бежать, а к чужой идти, помогать.

— Дайте мне мальца, — протянула она руки. — Вам передохнуть надо.

Женщина благодарно всхлипнула, передала свёрток. Ребёнок, почувствовав тепло, неожиданно затих, уткнулся Ульяне в плечо.

— Спасибо вам… — прошептала мать. — Из-под Смоленска бежим… всё село спалили дотла.

— А куда теперь?

— К сестре мужа. Авось приютит. А нет — так хоть в землянке перезимуем.

Ульяна качала чужого ребёнка, чувствуя, как отпускает окаменевшее сердце. Впервые за долгое время она делала что-то простое и правильное.

Поезд пришёл с опозданием на шесть часов, набитый битком. Ульяна помогла женщине с детьми втиснуться в вагон, сама забралась следом. Всю дорогу стояли, прижатые друг к другу, но никто не жаловался.

В Верхнекамске Ульяна не пошла разыскивать Ефима, как планировала ещё вчера. Вместо этого отправилась прямиком в военкомат. Направили охотно — в эвакогоспитале № 2447 рук не хватало. Учили прямо на ходу: как делать перевязки, как снимать боль без морфия, как держать скальпель.

Первый раз, когда привезли тяжелораненого — мальчишку-артиллериста с осколочным ранением брюшной полости, — Ульяна едва не потеряла сознание. А через месяц, стиснув зубы, уже промывала гнойные раны, вытаскивала осколки, держала чужие руки во время ампутаций.

— Сестрица, — прохрипел как-то молодой лейтенант с забинтованной головой и обожжёнными руками, — а вы сами-то откуда будете?

— Из-под Сосновки, деревня Заболотье, — ответила Ульяна, осторожно меняя ему повязку.

— А у меня невеста в Пензе… пишет редко. Боится, наверное, что не вернусь. А у вас муж-то есть? Воюет? Пишете ему?

Ульяна замерла с бинтом в руке. Муж… она уже полгода не писала Тихону. Не знала — что писать.

— Пишу, — соврала она.

Но вечером, при свете коптилки, всё же достала листок из школьной тетрадки. Долго сидела, глядя на мигающий огонёк.

«Дорогой Тихон. Прости меня. Я ушла из дома. Работаю в госпитале, выхаживаю раненых. Хочу сказать тебе правду… я вышла за тебя не по любви. Ты заслуживаешь большего, чем притворство. Ежели захочешь — разведусь после победы. Я пойму и не обижусь. Твоя Ульяна.»

Письмо отправила полевой почтой. Ответа не было ни через месяц, ни через два. Может, и не дошло, может, Тихон вычеркнул её из сердца… А может, случилось непоправимое.

Война катилась дальше, перемалывая судьбы. Ульяна видела столько мук, что собственные казались мелким ручейком. Научилась не плакать над умирающими — слёзы не помогут. Научилась говорить нужные слова тем, кто терял надежду.

— Сестра, — шептал ей молодой танкист с оторванной по локоть правой рукой, — кому я такой культяпый нужен? Ни обнять, ни работать…

— Нужен, — твёрдо отвечала Ульяна, поправляя ему подушку. — Обязательно нужен. Придёшь в себя — поймёшь кому и зачем.

И сама постепенно понимала, что нужна здесь, в этом пропахшем карболкой и кровью аду. Что умеет не только раны зашивать, но и души собирать по кускам.

Судьбоносный разговор случился неожиданно. В госпиталь привезли капитана Петра Савельева — тяжёлая контузия, перелом ноги. Он бредил, метался по койке, выкрикивал чьи-то имена. Ульяна дежурила в ту ночь.

— …Тихон! Тихон, держись! — выкрикнул вдруг капитан, цепляясь за её руку.

Ульяна вздрогнула, сердце оборвалось.

— Какой Тихон? — быстро спросила она, склоняясь к больному. — Тихон Горелов? Из Заболотья?

Капитан с трудом сфокусировал на ней мутные глаза.

— Откуда знаешь?.. — прохрипел он. — Свойский мужик… вытаскивал меня… А потом их накрыло… Я кричал — ползи! А он не мог… ноги перебило…

— Где?! — Ульяна вцепилась в его плечи, не помня себя. — Где это было?!

— Под Прохоровкой… — капитан закашлялся, потерял сознание.

Ульяна осела на табурет. Под Прохоровкой. Это значило — Курская дуга. Там шли страшнейшие бои прошлым летом. Вот почему от Тихона не было писем. Он не бросил её, не вычеркнул — он просто не мог написать.

Но что с ним стало? Жив ли? Лежит ли где-то в безвестном госпитале, безногий, одинокий? Или…

Она не могла больше ждать. Следующие дни превратились в лихорадочный поиск. Ульяна писала запросы во все инстанции, оббивала пороги военкоматов, разыскивала однополчан капитана Савельева, когда тот пошёл на поправку и смог говорить. Выяснилось страшное: Тихона, возможно, подобрали санитары, но документов при нём не было. То есть он числился не раненым, а пропавшим без вести при странных обстоятельствах.

— Это ошибка! — твердила Ульяна в военкомате, глядя в усталое лицо пожилого майора. — Он не дезертир! Он раненых вытаскивал!

— Вот что, голубушка, — майор устало потёр переносицу, — ваше заявление я приму. Но поймите — таких историй тысячи. Люди теряются, документы горят. Если он без сознания был, без медальона — могли записать как неизвестного. Ищите по госпиталям. По всем госпиталям от Курска до Урала.

И Ульяна начала искать. Она взяла отпуск за свой счёт, точнее — попросту уволилась из госпиталя, получив справку о работе медсестрой. И поехала.

Это было похоже на хождение по кругам ада. Госпиталь в Орле, в Ельце, в Тамбове… В каждом — сотни обезличенных коек, тяжёлый запах страданий, измученные лица. Ульяна показывала крошечную фотографию Тихона — довоенную, где он стоял у своей кузницы, щурясь на солнце. Никто не узнавал.

— Нет, сестричка, такого не припомню… — качали головами санитарки. — Может, дальше везли, в тыл…

Но Ульяна не сдавалась. Ночевала на вокзалах, питалась чёрствым хлебом, ездила на попутках и товарняках. Она почти физически ощущала, что время истекает, что Тихон где-то ждёт, зовёт её.

В маленьком городке Ряжске, в полуразрушенном госпитале при монастыре, случилось чудо. Молоденькая монахиня-санитарка, увидев снимок, вдруг встрепенулась.

— Постойте-ка… Был у нас такой. Без сознания, без документов. Ноги у него… очень плохие были. Мы его Степаном записали, потому что сам назвался так в бреду. Но потом очнулся и всё твердил — «Ульяна, Ульяна…». Мы думали, дочку зовёт. А он в начале осени за ним санитарный эшелон пришёл, в Новосибирск повезли, в специализированный.

Ульяна зажала рот рукой, чтобы не закричать. Жив. Нашёлся.

Путь до Новосибирска занял десять дней — с пересадками, ожиданиями, холодом в нетопленных теплушках. Но теперь внутри горел огонь надежды.

Госпиталь оказался огромным, размещённым в здании школы. Ульяну провели в кабинет главврача — сухонького, усталого человека с орденом Красной Звезды.

— Горелов Тихон Иванович, — повторил он, листая бумаги. — Да, есть такой. Поступил четыре месяца назад. Тяжёлая контузия, гангрена обеих стоп, ампутация по лодыжки. Плюс осколочное ранение челюсти — говорит с трудом. — Он поднял на Ульяну пронзительные глаза. — Вы ему кем приходитесь?

— Жена, — твёрдо сказала Ульяна. — Законная жена.

— Ну что ж, идёмте. Только… приготовьтесь. Он в очень подавленном состоянии. Отказывается от еды, не хочет жить.

Палата была тихой, солнечной. На койке у окна лежал человек — тощий, с ввалившимися щеками, заросший седой щетиной. Ульяна не сразу узнала Тихона — так изменила его война. Но глаза… глаза остались теми же — тёмно-карими, с золотинкой.

Он смотрел в потолок и не обернулся на звук шагов.

— Тихон, — позвала Ульяна. Голос сорвался на шёпот. — Тиша…

Он медленно повернул голову. Взгляд скользнул по ней — сначала непонимающий, потом потрясённый.

— Ты… — прохрипел он. Губы задрожали. — Ты зачем приехала? Уезжай. Уез-жай. Не смотри на меня. Я теперь… калека. Обрубок. — Он пытался отвернуться, но Ульяна уже опустилась на колени у его койки, схватила за руку.

— Тиша, прости меня. Прости за всё! За ложь мою, за письмо дурацкое! Я не знала, что с тобой. Я думала — ты бросил меня, узнав правду. А ты… ты кровь проливал, пока я казнилась. Прости!

— Какая правда? — он замер, глядя на неё с мучительным напряжением. — О чём ты?

— Я написала тебе… что не любила, когда замуж шла. Что по расчёту, назло Ефиму. Думала — честной буду. А теперь знаю — дура была. Не любовь то была, а блажь девичья. А ты… ты у меня один. Настоящий.

Тихон молчал. По его щеке скатилась слеза.

— Я ведь тоже… не святой. Я знал, что ты Ефима ждала. Знал и всё равно женился. Думал — стерпится, слюбится. А потом война… и я понял — люблю тебя так, что и жизни не жалко. Только вернись.

— Вернулась, — Ульяна прижалась лбом к его руке. — Вернулась навсегда. Теперь я тебя никуда не отпущу. Ни за что.

Она осталась в Новосибирске. Устроилась в тот же госпиталь санитаркой, а через полгода — медсестрой. Каждый день приходила к Тихону, кормила его с ложки, читала вслух газеты, заставляла разрабатывать руки, делать гимнастику.

Когда ему сделали протезы, Ульяна взяла его под руку и вывела на улицу — первый раз за год.

— Смотри, какая весна, — сказала она. — Берёзки распускаются. Как у нас в Заболотье.

— Заболотье… — эхом отозвался Тихон. — Домой бы…

— Поедем. Обязательно поедем. Вот кончится война — и поедем.

Осенью 1944-го Тихону дали инвалидность и разрешили вернуться в тыл. Собрали нехитрые пожитки, получили подъёмные. До Заболотья добирались две недели — поезда ходили еле-еле.

На станции их встретила Таисия. Увидела Тихона на костылях, Ульяну — похудевшую, с проседью в волосах, и заплакала, обнимая обоих.

— Живые… родные мои… живые!

Дом встретил их запустением. Крыша прохудилась, двор зарос крапивой. Но у порога уже стояли вёдра с побелкой, натасканные заботливыми соседками — Таисией, Домной Сидоровной, Егоркой, который возмужал и поступил в ремесленное училище.

Ремонтировали избу всем миром. Тихон, сидя на табурете, плёл корзины и чистил картошку — руки у него по-прежнему были золотые. Ульяна, засучив рукава, месила глину для печи, белила стены, сбивала масло.

Вечером первого дня, когда все разошлись, Ульяна вышла на крыльцо. Тихон сидел на лавке, глядя на гаснущую зарю.

— О чём думаешь? — спросила она, садясь рядом.

— О тебе. О том, какая ты у меня сильная. Ехала через всю страну, искала… А ведь могла забыть. Вдовой назваться и замуж выйти.

Ульяна покачала головой.

— Не могла. Я тогда, в госпитале, поняла одну вещь. Любовь — это не когда бабочки в животе. Любовь — это когда чужую боль чувствуешь острее собственной. Я твою боль за тысячу вёрст слышала. Потому и нашла.

Тихон взял её за руку. Шершавую, натруженную.

— Значит, не зря меня судьба хранила.

После войны жизнь понемногу налаживалась. Ульяна открыла в Заболотье медицинский пункт — поставили избу-читальню, выделили койки. Ходила по дальним хуторам, лечила травами и скудными аптечными снадобьями. Тихон организовал столярную мастерскую — делал оконные рамы, инвалидные коляски, игрушки детворе.

Весной 1946-го приехал нежданный гость — Ефим Сторожев. Постаревший, хромой, но всё с той же нагловатой улыбкой. Вошёл в медпункт, снял фуражку.

— Здравствуй, Ульяна. Вот, зашёл поглядеть. Говорят, ты знатной травницей стала. Может, и меня от хвори какой избавишь?

Ульяна подняла на него спокойный взгляд. Сердце даже не ёкнуло. Чужой человек. Просто бывший сосед.

— Проходи, Ефим. Рассказывай, что болит.

Она осмотрела его, дала мазь для суставов, напоила липовым чаем. Говорили о пустяках — кто уцелел на войне, кто погиб. О прошлом не вспоминали. Когда Ефим ушёл, Ульяна поняла, что отпустила последнюю тень молодости. Без боли, без сожаления.

Тихона она нашла в мастерской — тот строгал доску, насвистывая.

— Ефим заходил, — сказала она буднично. — Мазь просил от радикулита.

Тихон поднял голову, усмехнулся в усы.

— Ну и как? Вылечила?

— Вылечу. Мне не жалко.

Они помолчали. Тихон отложил рубанок.

— Знаешь, я все эти годы боялся — вдруг он вернётся, а ты уйдёшь.

Ульяна подошла, обняла его со спины, прижалась щекой к пропахшей стружкой рубахе.

— Глупый ты у меня… Я за тобой на край света пешком шла. Неужели теперь уйду?

Зимой 1947-го у них родилась дочка — назвали Настенькой. А ещё через два года — сын Григорий. Дом наполнился детским смехом, пелёнками, бессонными ночами. Но это было счастье — простое, как парное молоко.

Тихон оказался замечательным отцом. Несмотря на протезы, он мог часами возиться с детьми, рассказывать им сказки, мастерить кукольные домики и деревянные мечи.

— Пап, а почему у тебя ноги железные? — спросила как-то Настенька, когда ей было пять.

— Потому что фашисты хотели меня забрать, а я не дался, — серьёзно ответил Тихон. — Вот они и откусили кусочек. А мама меня потом нашла и выходила.

— Мама у нас сильная! — гордо заявила Настенька. — Она всех лечит!

— Правда, — улыбнулся Тихон, глядя на жену. — Самых сильных я только одну знаю. Вас, Ульяна Тихоновна.

Годы шли. Медицинский пункт Ульяны превратился в настоящий фельдшерский пункт. Со всего района приезжали к ней за помощью — она знала толк в травничестве, да и фельдшерское образование получила заочно, уже после войны.

В 1956-м в Заболотье провели электричество, а ещё через год — радио. Жизнь менялась, становилась легче. Дети пошли в школу, старшая Настя мечтала стать врачом.

Однажды вечером, когда дети уже спали, Ульяна и Тихон сидели во дворе под старой яблоней. Пахло мёдом и свежим сеном.

— О чём задумалась? — спросил Тихон, сжимая её ладонь.

— О том, как всё могло сложиться иначе. Если бы я тогда, в сорок втором, не села в тот поезд…

— То никогда бы не узнала, какая ты сильная, — тихо договорил Тихон. — И я бы, наверное, пропал. Без тебя.

Ульяна склонила голову ему на плечо.

— А знаешь… — прошептала она, — я ведь тогда уезжала от себя, не от тебя. От девчонки глупой, которая не знала, чего хочет. А нашла себя — в дороге, в госпиталях, в поисках. И тебя нашла. По-настоящему, как будто впервые.

— Значит, правильно всё было, — Тихон поцеловал её в висок. — И война, и муки наши. Они нас сделали настоящими.

Над Заболотьем разливался густой августовский закат — алый с золотом, словно знамя победы. Где-то далеко-далеко, за кромкой леса, угадывалась та самая станция Сосновка, с которой когда-то начался долгий путь Ульяны. Путь не к призрачному счастью, а к себе настоящей.

Прошли десятилетия. Ульяна Петровна и Тихон Иванович состарились, но оставались такими же неразлучными. Дети выучились, разъехались по городам. В медицинский пункт на смену Ульяне пришла молодая фельдшерица Зоя — бойкая, умелая.

Внуки, приезжая на лето, затаив дыхание слушали бабушкины рассказы — не о битвах и сражениях, а о людях. О том, как женщина с фотографией в руке шла через разрушенную страну, верила и не сдавалась.

— Бабушка, а тебе не страшно было? — спросил как-то старший внук, семиклассник Серёжа.

— Страшно, конечно, — Ульяна погладила его по голове. — Но когда любишь по-настоящему, страх уходит. Остаётся одна дорога — вперёд.

Тихон слушал, сидя в кресле у окна, согласно кивал. Он давно уже не носил протезы — старые раны давали о себе знать, передвигался на инвалидном кресле. Но глаза его оставались такими же живыми и тёплыми.

— Твоя бабушка, — говорил он внукам, — всю войну выиграла в одиночку. Ce n’est pas à l’avant, ni à toi ni à l’extérieur. Alors, comme on, ils l’ont fait et l’ont fait.

Lors de l’anniversaire du club de 1984, quand Tihon Ivanovitch s’est retrouvé avec lui, Uliana n’a pas joué. Sur le côté de votre homme, je vous ai acheté un sac et j’ai montré à votre fille que c’était vrai.

— Спасибо тебе, — прошептала она. — За то, что ждал. C’est ce qui s’est passé. За всю нашу жизнь — спасибо.

Схоронили Тихона на сельском погосте под старой берёзой. Alors qu’Ulyan Petrovna s’apprêtait à le faire, il s’est rendu compte qu’il s’agissait d’un jour. Писала простые, мудрые вещи:

«Жизнь — она как река: то пороги, то омуты глубокие. Ne vous inquiétez pas pour votre amour — выплывешь. À Los Angeles — ce n’est pas possible pour un garçon, c’est une chose que je dois faire pour que mon homme s’occupe de lui et s’en occupe. Je l’ai trouvé. Je suis en train de le faire».

C’est ce que tu as fait. Alors qu’Ulyan Petrovna était en train de jouer avec elle, elle s’est occupée de son époque: elle n’était pas une époque. Il y avait des héros à l’époque, qui n’avaient pas d’ordres, mais qui connaissaient leur histoire, leur monde et leur histoire.

L’appareil est en place et est prêt. Et si, dans la période la plus proche, visitez une petite fille, vous avez une photo : la femme sur sa place et sa femme dobroj улыбкой, стоящие у новой кузницы. À la suite de la photo, vous avez dit: « Votre bébé et votre fille. Je l’ai spasli avec du médicament».