Сквозь полую воду: как Варя нашла своё счастье

Ниже — бережная, но глубокая литературная редактура: я я сохранил сюжет, носделал Il s’agit d’une intrigue, d’un rythme et d’une réalité. Les députés des pouvoirs publics, qui ont eu des heures et des heures, des joueurs motivés, ont donné des détails sur la fin et les événements, et la finale Le thème est pour vous et pour vous — sans parler de vous et de votre travail.

Dans le Spasskom-na-Зее
, dans le Spasskom-na-Зее, qui a écrit sur le gâteau du roi, il a reçu un prix pour Petlju, Dmitriy Corsakov. слыл человеком особенным. Ce n’est pas ce que vous pensez — c’est vrai, c’est vrai, mais c’est vrai. Après une clinique vétérinaire, vous n’avez pas trouvé votre travail quotidien, ce qui vous a fait découvrir ce que vous vouliez faire. Высокий, с натруженными, но чистыми руками, он говорил негромко, и коровы на ферме, словно чувствуя его спокойную силу, затихали, когда он входил в хлев.

Варвара, или попросту Варя, для всех в селе была «Катькиной внучкой». Agafiya Petrovna, une femme avec un caractère, une crème sexy, ne s’en soucie pas, elle ne l’a pas fait. L’histoire de votre pays: отец Вари, Пётр, et мать её, Анастасия, ушли на front медсестрой и фельдшером и не вернулись — ÉCHELON разбомбили под Вязьмой. Il y avait toujours un petit petit. Agafiya Petrovna, ses collègues, s’est rendue à sa propre nuit, mais elle s’est rendue compte qu’elle était à notre amour, c’est ça copier pour сына и невестки.

— Alors, qu’est-ce que tu fais, toi ? — качала головой бабка, глядя, как шестнадцатилетняя Варя, вместо того чтобы полоть грядки, крутится перед зеркалом. — Покойная Настенька, мать твоя, иконой была писаной, да только и ума палата. À l’heure actuelle, dans l’hôtellerie ou dans l’agriculture…

— Eh bien, bébé Agash, est-ce que tu n’es pas dans ta vidéo ? — Варя крутила длинный каштановый локон, и глаза её, карие, с поволокой, смеялись. — Мне и тут хорошо.

C’est vrai que c’est vrai. Il s’agit d’une jeune femme qui a une relation amoureuse avec des gens avec de l’énergie nouvelle, ce qui est pour le revenu, pour le monde, pour шутки-прибаутки. Учиться она не хотела, и бабка, вздыхая, махнула рукой: «Ладно, Бог с тобой, грамоте знаешь, и ладно. C’est vrai, ce n’est pas ce que la drogue…». Et pourtant, un homme n’a pas dit à Agafye: qu’est-ce qui va avec cet homme « Jeux et rêves » ?

Дмитрий появился в их жизни как видение из другой, правильной оперы. Cela peut être possible et gratuit. Je vais le faire, je le ferai trois fois. Il est possible que certains d’entre eux s’occupent de la ferme, et ils se tournent vers les gens. Je l’ai aimé, j’ai acheté des billets d’avion pour le shopping, j’ai pensé à moi, je l’ai trouvé.

— Дмитрий Николаевич, а правда, что у Зорьки температуру меряют же градусником, что и людям? — спросила она как-то, загородив ему дорогу.

— Варя, отойди с проходу, — устало ответил он, поправляя сумку с инструментами. — J’ai lu le livre de poche.

— Et vous, Дмитрий Николаевич, — выпалила она и покраснела до корней волос.

J’ai juste trouvé le golf et je l’ai trouvé. Pour que ce ne soit pas le cas, il s’est avéré qu’il était possible de le faire.

Вечером того же дня Варя металась по горнице.

— Бабушка! Он опять! Я ему душу, а он — «ребёнок»!

— А ты не душу ему, ты душу свою к делу приложи, — Агафья Петровна строго смотрела на внучку. — Вон Ксения Соболева, чем плоха? И скромница, и хозяйка. Говорят, Дмитрий-то к ней присматривается.

— К Кське? — Варя даже задохнулась. — К этой тихоне?

— К этой, к этой. Они одного поля ягоды, оба работящие. А ты… ты у меня ветер в голове. И гордости в тебе нет. Не бегают девки за парнями, это исстари не велено.

Варя не спала всю ночь. А наутро узнала страшное: бабка сказала, что председатель на той неделе распишет Дмитрия и Ксению.

И тогда в голове у Вари созрел план. Такой же бешеный и безрассудный, как и она сама.

Часть вторая. Ледоход
Вечером Варя, вместо того чтобы мести двор, как велела бабка, отправилась к дому Соболевых. Ксения, склонившись над столом, при свете керосиновой лампы примётывала фату к венку из вощёных цветов. Иголка так и мелькала в её ловких пальцах. Мать Ксении, Антонина, гремела у печи ухватами.

— Тёть Тонь, а Ксению можно? — Варя просунула голову в дверь, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее.

— Чего тебе, нелёгкая принесла? — Антонина не жаловала вертопрашку Варвару. — Нечего тут шляться, свои дела есть.

Но Ксения, отложив шитьё, вышла на крыльцо. В ней не было вражды, одна лишь настороженность.

— Говори, Варя.

— Ксь, я это… пришла тебя пожалеть, — зашептала Варя, оглядываясь на дверь. — Димка-то наш… он тебя не любит.

— С чего это ты взяла? — брови Ксении дрогнули.

— А с того, что он мне в любви признался. Сегодня. Сказал, что женится на тебе с горя, а меня одну носит в сердце. Не веришь? Сама спроси, только не говори, что я сказала.

Ксения смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В ней, в отличие от Вари, была та внутренняя крепость, что позволяла не верить пустым словам. Но червь сомнения — он и камень точит.

— Врёшь ты всё, — тихо сказала Ксения. — Для чего тебе это?

— Для правды, — выдохнула Варя и исчезла в темноте.

На следующий день, перед самым закрытием ветлечебницы, Варя подговорила парнишку-конюха:

— Васятка, сбегай к Ксении Соболевой, скажи, что Дмитрий Николаевич её срочно зовёт. Прямо сейчас, сию минуту!

Сама же, вихрем влетев в кабинет к Дмитрию, пока он заполнял журналы, принялась за своё.

— Дмитрий Николаевич, а вот если бы не было Ксении, вы бы на мне женились? — спросила она, теребя край платья.

— Варя, сколько можно? — он даже не поднял головы. — Иди отсюда.

— А я всё равно ваша буду. Слышите? Ваша!

Услышав шаги на крыльце, она рванула ворот платья так, что пуговицы брызнули в стороны, распустила волосы и упала на колени перед его столом, ломая руки.

— Дмитрий, не губи! Не женись на ней! Я ж без тебя пропаду!

В это мгновение дверь распахнулась. На пороге стояла Ксения. В глазах её сначала мелькнула растерянность, потом — ледяное спокойствие.

— Вот оно что, — тихо произнесла она.

Из-за перегородки вышла Фёкла, помощница, старая дева с вечно поджатыми губами, и громко, на всю комнату, объявила:

— Ксения, не верь глазам своим. Она сама сюда влетела, сама пуговицы оборвала, сама на колени бухнулась, а он её гнал. Я всё слышала. Тьфу, бесстыдница!

Ксения перевела взгляд с замершей Вари на побледневшего Дмитрия и увидела в его глазах такую муку и такое облегчение, что поняла: Фёкла говорит правду.

— Вставай, Варя, — Ксения подошла к ней и подала руку. — Не позорься. Свадьбе нашей быть завтра. А ты… ты себе мужа ищи по сердцу, да не в чужих огородах.

Варя, всхлипывая, вылетела на улицу. Стыд жёг её огнём.

Дома её ждала Агафья Петровна. Ремень, пылившийся на гвозде двадцать лет, был снят.

— Ну, здравствуй, внучка, — сказала бабка. — Подставляй спину.

— Бабушка, не надо! — закричала Варя. — Я же люблю его!

— Молчи! — ремень свистнул в воздухе. — Это не любовь, это похоть и гордыня. Ты не о нём думала, ты о себе! Опозорила меня перед всем селом! А ну, собирайся!

Наутро село гуляло две свадьбы. Одну — радостную, с гармонью и песнями, у дома Соболевых, где Дмитрий и Ксения, не веря своему счастью, смотрели друг на друга так, словно боялись, что это сон. И вторую — тихую, скомканную, в сельсовете, где Варя, бледная, с опухшими от слёз глазами, стала женой Николая, старшего сына Антонины, брата Ксении.

Николай, или просто Коля, тракторист, широкоплечий и молчаливый, давно сох по Варе. Он не лез с разговорами, не дарил цветов, просто смотрел на неё издалека, и взгляд его был тяжёлым и преданным, как у большого пса.

— Не бойся меня, Варь, — прошептал он, когда они садились в телегу, чтобы ехать в дом к Агафье Петровне (Антонина настояла, чтобы молодые жили у бабки, не желая брать «такое сокровище» к себе). — Обижать не буду.

— А чего мне тебя бояться? — огрызнулась Варя. — Ты мне никто.

Ночью, пока Коля разбирал вещи в сенях, Варя выскользнула на улицу. Её тянуло к реке, туда, где можно было спрятаться от всего мира. Проходя мимо дома Дмитрия, она услышала смех Ксении — звонкий, счастливый. Сердце её сжала дикая, лютая обида.

Она пришла на берег, к старой ветле, где они с подружками купались детьми, и, не помня себя, скинула одежду и бросилась в чёрную сентябрьскую воду. Холод обжёг тело, вышиб дыхание, но она плыла и плыла, пока не выбилась из сил. Вышла на берег, натянула мокрое платье на дрожащее тело и села, обхватив колени. Её трясло, но идти домой было невыносимо.

Там её и нашёл Коля. Он шёл по берегу с фонарём, окликая её, и голос его срывался от страха. Увидев её, синюю от холода, он рванул к ней.

— Ты что, очумела?! — закричал он, сдирая с себя телогрейку и накидывая ей на плечи. — Да ты ледяная вся!

— Оставь меня! — стуча зубами, прошептала она. — Ненавижу тебя!

— Ненавидь, — легко согласился он, подхватывая её на руки. — А дома согреешься. Только живи.

Он нёс её на руках почти три километра. Варя, прижимаясь к его горячей груди, сквозь забытьё слышала, как гулко и ровно бьётся его сердце.

Утром она проснулась в жару. Агафья Петровна поила её малиной, ставила горчичники, причитала. А через несколько дней, когда жар спал, Варя поняла, что боль внизу живота, пришедшая вместе с месячными, была такой острой, что мир на миг меркнул. И так повторялось каждый месяц.

Часть третья. Засуха
Прошло три года. Три долгих года, которые превратили девчонку-сорванца в молодую женщину с затаённой грустью в глазах. Варя научилась вести хозяйство, перестала огрызаться со свекровью, хотя Антонина, глядя на её всё ещё плоский живот, не упускала случая уколоть:

— Ишь ты, бесплодная смоковница. Кська с Димкой вон уж второго ждут, двойню, говорят, Бог дал. А у вас всё пусто. Не иначе, Господь наказал за твои художества.

Варя молчала. Коля тоже молчал, но с каждым месяцем уходил из дома всё чаще. Сначала — на работу, потом — «к сестре, с племянниками понянчиться». Варя знала, что он ходит к Ксении, смотрит на чужое счастье, и от этого на душе у неё скребли кошки. Не от ревности — от чувства вины. Она была ему женой по обязанности, холодной и равнодушной. Постель она делила с ним без страсти, просто исполняя долг, и после каждого такого раза, чувствуя привычную боль, думала: «Ну вот, опять не получилось».

Однажды, в знойный июльский полдень, когда солнце плавило воздух над полем, к ней подошла Мария Громова. Тихая, незаметная девушка, работавшая с ними в одной бригаде.

— Варь, отойдём, поговорить надо, — попросила Маша, и голос её дрожал.

Они спустились к реке, к той самой ветле.

— Говори, — устало сказала Варя, садясь на траву.

Маша стояла перед ней, комкая в руках платок.

— Ты уж прости меня, Варь, если сможешь… Я дитё ношу. От Коли.

Варя подняла на неё глаза. В них не было гнева, только тупая, вязкая усталость.

— От мужа моего, значит, — медленно проговорила она.

— Прости, Христом Богом прошу! — Маша упала на колени. — Я не гнала его, он сам… он говорил, что дома у вас холодно, что ты его не любишь… А я… я полюбила его, Варь. И он меня вроде тоже… Только он к тебе вернуться хочет, совесть замучила. А я одна остаюсь. Отдай мне его, Варь! Ведь не нужен он тебе!

Варя медленно встала. Подошла к Маше, наклонилась и, размахнувшись, влепила ей звонкую пощёчину.

— Дура ты, Машка, — сказала она неожиданно спокойно. — Думаешь, счастье на чужом горе построить можно? Вставай. Позор свой сама расхлёбывай. А Кольку я тебе не отдам. Не затем я три года терпела, чтобы какая-то полюбовница мой дом разорила.

Она ушла, а Маша так и осталась сидеть на коленях, глядя в воду.

Варя пришла домой, села за стол и просидела так до вечера. В ней боролись два чувства: ненависть к Коле и неожиданно острая, жгучая ревность. Она вдруг отчётливо поняла, что он — её. Её мужчина, её единственная опора. И она готова была драться за него. Когда Коля вернулся, она не сказала ни слова. Решила ждать и смотреть.

Часть четвёртая. Гроза
Месяц спустя Варю свалила странная хворь. Кружилась голова, мутило, навалилась дикая слабость. Агафья Петровна, всполошившись, побежала за фельдшером.

Тамара Петровна, женщина бывалая, посмотрела Варю, пощупала живот и широко улыбнулась:

— Ну, Агафья, с прабабкой тебя! Месяца два Варвара твоя носит.

Варя, лежавшая на кровати, приподнялась на локтях.

— Как? Не может быть! У меня же…

— Всему своё время, — оборвала её фельдшер. — Организм — не часы. Поправилась, видать. Поздравляю.

Когда пришёл Коля, Варя, пересилив тошноту, села с ним ужинать.

— Коль, — начала она тихо. — Я беременна.

Ложка выпала из его рук. На лице отразилась такая гамма чувств — от неверия до дикого, животного страха, — что Варя всё поняла.

— Я знаю про Машу, — сказала она. — Знаю про ребёнка.

Коля побелел.

— Варя… я… прости меня, Христа ради…

— Молчи, — перебила она. — Молчи и слушай. Ребёнок твой у нас будет. Законный. А ей… ей поможешь, чем сможешь, но тайно. И чтобы я ноги её больше в нашем селе не видела. Понял?

— Понял, — прошептал он, глядя на неё с удивлением и благодарностью.

Но Маша не смирилась. Она пришла снова, когда Коли не было дома, и снова просила, плакала. Варя была непреклонна:

— Уйди, Мария. Не позорься пуще прежнего. Будет у тебя ребёнок — расти. А моего мужа не тронь.

И Маша ушла. А через месяц, в марте, когда начались преждевременные роды, Варя, сама ходившая тяжело, узнала страшную весть: Маша родила девочку, а наутро повесилась в сарае. Оставила записку: «Простите, не могу жить с позором. Дочку назовите Анной. А отец ей — Николай Соболев».

В тот же день от потрясения у отца Маши случился инфаркт, и он умер. А мать, убитая горем, слегла и не смогла забрать внучку из роддома. Девочку определили в детдом.

Варя, узнав об этом, зашлась в крике. Нервы сдали, и у неё самой начались роды. На месяц раньше срока. Мальчик, Сашенька, родился хилым, крошечным. Варю с ним на два месяца увезли в город, в больницу.

Вернувшись домой, она узнала, что маленькая Аня, дочь её мужа и погибшей Маши, уже в детском доме. И каждый день, качая на руках своего окрепшего сына, Варя видела перед собой лицо той девочки. Чувство вины, острое, как нож, впивалось в сердце.

Часть пятая. Полая вода
Вечером, уложив Сашу, Варя подошла к Коле. Он сидел на крыльце, курил в темноту, хотя бросил год назад.

— Коль, — позвала она.

— Чего, Варь?

— Заберём Аньку.

Он резко обернулся. В свете из окна она увидела, как блестят его глаза.

— Ты… ты чего?

— То. Не могу я больше. Она там одна, сирота при живом отце. И мать её… я же её убила, Коль. Своими словами убила. Если бы я не прогнала её тогда, не накричала, глядишь, и жива бы была. Не могу я этот грех на душе носить. Поехали к тёте Глаше, матери Маши. Всё ей расскажем. Как на духу.

Они пошли к Глафире на рассвете. Худая, почерневшая от горя женщина, закутанная в чёрный платок, открыла им дверь и молча смотрела.

— Тёть Глаш, — начал Коля, и голос его прервался. — Простите нас. Простите меня, окаянного. Я отец Ани.

Глафира не удивилась. Она только сильнее сжала край платка.

— Я знала, — тихо сказала она. — Дочка перед смертью мне письмо написала, просила простить её, да имя не назвала. Но я догадывалась. Уж больно она на тебя заглядывалась.

— Мы хотим её удочерить, — твёрдо сказала Варя. — Забрать к себе. Сашка её братом будет. Мы её вырастим в любви. Простите нас, тёть Глаш. Не держите зла.

Глафира долго молчала. Потом подняла глаза, полные слёз, и сказала:

— Забирайте. Мне уж всё одно помирать скоро. А ей жизнь нужна. Только чур — я навещать буду.

— Каждый день, тёть Глаш, — пообещал Коля.

Антонина, узнав о затее, взвилась:

— С ума посходили! Чужого ребёнка в дом! Мало вам своих проблем? Кська с Димкой вон сколько нарожали, а вы подкидыша берёте!

— Не подкидыша, мама, — жёстко оборвала её Варя. — А вашу родную внучку. Кровь вашего сына. И не вам нас судить. А если вы ещё хоть слово против скажете, я всем расскажу, откуда у Коли ноги росли, пока я болела. И про Машу расскажу. И про то, как ваш сын гулял, пока законная жена в больнице лежала.

Антонина поперхнулась воздухом и замолчала навсегда.

Девочку забрали из детдома. Аню привезли в дом Агафьи Петровны тихим весенним вечером. Ей было полгода, она была пухленькая, голубоглазая, совсем не похожая на мать. Когда Варя взяла её на руки, девочка вдруг перестала плакать и уставилась на неё своими ясными глазёнками.

— Здравствуй, доченька, — прошептала Варя, и слёзы потекли по её щекам. — Прости нас.

Коля стоял рядом и смотрел на двух своих детей и на жену, и сердце его разрывалось от боли и счастья.

— Варь, — сказал он тихо. — Я тебя люблю. Всю жизнь любил. И теперь… теперь я, кажется, понял, зачем всё это было.

— Зачем? — спросила она, не отрывая взгляда от Ани.

— Чтобы ты стала той, кем стала. Моей спасительницей.

Эпилог. Родник
Десять лет спустя.

Летний вечер опускался на Спасское-на-Зее. В палисаднике дома Агафьи Петровны, которая, несмотря на глубокую старость, всё ещё выходила посидеть на завалинке, кипела жизнь.

За длинным столом, сколоченным Колиными руками, собралась большая семья.

Сашка, шустрый десятилетний мальчишка, рассказывал что-то Ане, девочке с льняными косичками, которая сидела рядом с ним и заливалась смехом.

— А я говорю: а корова-то наша через плетень сиганула! Прямо в огород к тёть Клаве! — тараторил он.

— Врёшь всё! — смеялась Аня.

— Чего мне врать? Спроси у папки! Пап, ну скажи!

Коля, постаревший, но всё такой же широкоплечий и молчаливый, сидел во главе стола и, улыбаясь, смотрел на детей. Рядом с ним, положив голову ему на плечо, сидела Варя. Она похорошела, в ней появилась та самая стать, о которой когда-то говорила бабка. Глубокий, спокойный свет лился из её глаз.

На другом конце стола сидели Дмитрий и Ксения с тремя своими ребятишками. Вражда между семьями давно сошла на нет. Слишком много общего горя и общей радости их связало.

— Ну что, сватья, — поддела Антонина Агафью Петровну, подавая ей пирожок. — Дождались всё-таки внуков? Мои-то вон у Кськи какие богатыри, а твои — загляденье.

— Мои, Тоня, все мои, — кивнула Агафья Петровна, глядя на Варю, Колю, Сашу и Аню. Dans ce cas-là, il y avait un endroit où il n’y avait aucun achat pour les enfants.

Le verre, ma mère, s’est rendu compte qu’il voulait “faire quelque chose”, alors il est dans le magasin, il n’y a pas de verre, il est sur l’écran. Аню, сияли тихой, умиротворённой радостью.

Il y a quelque temps, tu es venu à la cuisine et tu es en train de jouer au reke. Ils ne sont pas encore tous les deux princes. Luna est restée sur l’eau en arrivant à la maison. Варя села на траву, обняла колени.

— Не замёрзнешь? — раздалось за спиной.

Je vais le faire et je vais le laver sur mon court.

— Не замёрзну, — ответила она, прижимаясь к нему. — Коль, а помнишь, ты меня тогда отсюда нёс?

— Помню, — усмехнулся он. — Ледышку.

— А сейчас я тебя грею?

— Греешь, — он поцеловал её в макушку. — Всю жизнь греешь.

C’est là que se trouve ma fille, je me suis retrouvée à la maison. Vous savez, ce gars-là n’a pas pu entrer dans un club, mais il y avait aussi un film et un grand, comme lui.

— Коль, а ты не жалеешь? — тихо спросила Варя.

— О чём?

— Обо всём. Обо мне. À ce moment-là, c’est ce que tu as fait.

Il s’agissait d’un livre de photos et d’un message en verre.

— Ни о чём не жалею. Si ce n’est pas le cas, ce n’est pas nous. Je ne l’ai pas fait avec Saschki. Аньки бы не было. Je suis dans mon appartement rose. Il y a une semaine pour ça. Слышишь? Hacha.

Издали донеслись звонкие голоса:

— Maman ! Papi ! Бабушка чай зовёт, с малиной!

C’est ce qui s’est passé — Sasha et Anya, взявшись за руки.

Vous avez ouvert votre assiette et je l’ai découvert. Коля шёл следом.

Ce n’est pas une personne. Il y avait beaucoup de monde, de monde et de vie. L’amour n’est pas à la portée de tous. Alors que vous êtes en train de faire quelque chose et que vous êtes en train de le faire, vous pouvez le faire. Ce n’est pas dans mon monde que vous pouvez vous occuper de ce qui se passe dans la rue, à l’intérieur de l’eau et de l’eau. отчаяния.