Морозная ночь, вернувшийся брат и чудо возвращения

Pour les magasins, je me suis rendu compte que la pierre était la même pour la nuit. Mais il s’agit d’une star de la culture populaire, qui s’est probablement tournée vers son partenaire, le plus jeune, et la lune a été vue dans son collyre. звёздном небе острой серповидной пластиной.

— Не гляди ты туда, Игнатий, успеешь ещё. Aujourd’hui, votre maison est à l’extérieur, et à l’intérieur de l’espace — et en même temps, et le téléphone — Melanie Filippovna Love a amélioré votre vie, de tout son cœur. всей горнице разносилось сухое, ласковое тепло.

Игнатий Кузьмич, покрутившись возле старого резного буфета, за стеклом которого чинно выстроились пузатые лафитнички, всё же отошёл к столу. Il s’agit d’un morceau de papier pour les chiens.

— Мудрёная ты у меня, Меланья. Наплетёшь с три короба, — добродушно проворчал он, оглаживая седую бороду. — Pour ma part, il est nécessaire de savoir : воздержание — первейшее дело для здоровья душевного да телесного.

— Alors moi avec toi, tu es sûr de pouvoir m’occuper de tes affaires, pour que tu puisses penser à moi, — улыбнулась Меланья, les brosies ont été trouvées sur мужа.

— Ладно, уговорила. Потерплю. Не баба какая, чтоб неймётся. — Игнатий Кузьмич грузно опустился на стул с высокой резной спинкой, надел очки в металлической оправе и уткнулся в районную газету «Знамя труда». Шелестя страницами, он лишь изредка покачивал головой, дивясь тому, как же много на белом свете всяческой несправедливости.

Меланья Филипповна, поглядывая на мужа, думала о своём. Дочка с зятем в городе остались, на заводе работают даже в праздники, а вот внучка их, Алёнка, обещалась быть. Обещалась — и ладно.

И словно в ответ на её мысли, в сенях гулко стукнула дверь, впустив облако морозного пара. Хозяева разом подняли головы. На пороге, стряхивая с пушистого воротника пальто серебристую пыльцу, стояла Алёна.

— Бабуль! Деда! — звонкий голос разбил вечернюю тишину.

Меланья всплеснула руками и засеменила к двери, утирая руки о фартук.

— Явилась — не запылилась! — прогудел Игнатий, откладывая газету. — А мы уж и не чаяли, думали, забыла про стариков.

— Да что вы, деда! Выходной же! Я на автобусе, — Алёна чмокнула бабушку в щёку и, скинув сапожки, подбежала к печи. Ладони её, ещё хранившие уличный холод, с жадностью впитывали жар от побеленных изразцов. — Ой, хорошо-то как! А у нас в райцентре снега почти нет, а здесь — сказка!

— Задубела небось с морозу-то, — Меланья потрогала её руки. — Садись, поешь горяченького. Щи наваристые, пироги с капустой.

Алёна ела торопливо, дуя на ложку, и поглядывала в окно, за которым чернела морозная тьма.

— Блюдечко возьми, чай-то горячий, — посоветовал дед.

— Не-е, дед, я по-городскому, не умею из блюдца, — засмеялась она.

Быстро управившись с ужином, Алёна вновь подхватила пальто.

— Ты куда на ночь глядя? — нахмурилась бабушка.

— Да я к Светке, бабуль. Слышала, в клубе сегодня вечером вроде танцы. Я недолго, только повидаюсь, — Алёна уже завязывала пушистый шарф.

Меланья Филипповна вздохнула. Хотела сказать про валенки, да махнула рукой — где там, с её-то модными сапожками. Игнатий Кузьмич лишь хмыкнул из-за газеты.

— Ну беги, стрекоза. Только не задерживайся, — напутствовала бабушка.

Дверь хлопнула, и в доме снова стало тихо.

Меланья знала, зачем на самом деле примчалась внучка. Не ради щей и пирогов, и даже не ради них с дедом. Из-за Ильи Лукашина. Вернулся парень осенью из армии, и с той поры они с Алёнкой не разлей вода были. А недели две назад — будто кто тень на плетень накинул. Объявился в гостях у тётки Матрёны племянник из райцентра, щёголь в тельняшке, десантник. На танцах к Алёне подкатил — сокол ясный, речи сладкие. Илья, хоть парень спокойный, а тут взъерепенился. Сцепились они тогда. Илья, конечно, не десантник, связист, но за честь девушки постоял бы. Только Алёне его ревность не по нраву пришлась, обиделась. А тот десантник — ветер в поле, был да сплыл. А они с Ильёй до сих пор нос воротят друг от друга.

И вот приехала Алёна, будто бы к ним, а сама всё к окну поглядывает, на ту сторону улицы, где дом Лукашиных стоит. С собой подружку Светку прихватила — язык без костей, чтоб насмешничать да храбрости придавать.

В клубе, который здешние звали «Спутником», было шумно. Играла радиола, пахло морозной свежестью от пальто и дешёвым одеколоном. Алёна со Светкой держались вместе, стреляли глазами по сторонам. Илья стоял у стены с другом Санькой, делал вид, что ему глубоко безразлично всё происходящее. Но взгляд его то и дело находил Алёну в пёстрой толпе девчат.

Прошёл час. Игнатий Кузьмич отложил газету, посмотрел на ходики.

— Долго что-то внучка.

— Ой, не говори, — всполошилась Меланья. — Сходил бы ты, Игнатий, глянул. Сердце не на месте.

— Да чего с ней станется? Вон их там, молодёжи, полно. — Игнатий потянулся к буфету, за стеклом заманчиво блеснули лафитнички.

— Нашёл время! — цыкнула на него жена. — Воздержись, говорю. Завтра и отметим, под студень да под печёную картошечку. А сейчас иди, проводи Алёнку, коли уж я прошу.

Игнатий Кузьмич вздохнул, но спорить не стал. Надел полушубок, подшитые валенки, шапку-ушанку и вышел в ночь, которая встретила его ледяным безмолвием.

Меланья, оставшись одна, принялась хлопотать по хозяйству. Перебрала в сенях пирожки, что напекла с утра, — пусть доходят в прохладе. Достала из сундука праздничную скатерть, постельное бельё для внучки, надушенное сухой мятой. Возилась, время от времени поглядывая в окно. Час прошёл, второй.

— Батюшки светы, — ахнула она. — Да где ж они? Тут идти-то пятнадцать минут!

Сердце её тревожно ёкнуло. Накинув пуховый платок, Меланья надела валенки, пальто и выскользнула за дверь.

У «Спутника» уже почти никого не было. Лишь несколько парней курили у крыльца, пряча руки в рукава.

Алёна со Светкой стояли чуть поодаль.

— Бабушка? — Алёна удивлённо обернулась. — Ты чего? Случилось что?

— Внученька, а дед где? Я его за тобой послала, больше двух часов назад.

У Алёны лицо вытянулось.

— Как послала? Не было его, бабуль. Мы всё время здесь. Никто не приходил.

— Ой, лихо, — Меланья прижала руку к груди. — Где ж он мог запропаститься? Может, сердце прихватило, в сугроб где свалился?

Илья Лукашин, краем уха услышавший этот разговор, сразу подошёл. Забыв про гордость, он вежливо поздоровался с Меланьей Филипповной:

— Здравствуйте. Что стряслось?

— Да деда Игнатия потеряли, — быстро заговорила Алёна, в голосе её звенела тревога. — Бабушка его за мной послала, а его нет.

Илья мигом оценил обстановку.

— Значит так. Может, он к тётке Валентине зашёл? Или к куму Михаилу?

— Сбегаем, проверим, — вызвался его друг Санька.

Разделились. Меланья с Алёной пошли к Валентине, Илья со Светкой — к куму Михаилу.

У Валентины в доме было темно, ставни закрыты. Меланья постучала — тишина. Значит, нет здесь Игнатия.

Встретились у кума Михаила. Тот, заспанный, вышел на крыльцо:

— Не было Игнатия, Меланья. Завтра обещал зайти. А сегодня — нет.

Страх холодной змеёй заполз в душу Меланьи.

— Идёмте к нам, — предложила она молодёжи. — Сами замёрзли, да и подумаем, что дальше делать. Может, в сельсовет звонить, народ поднимать.

Усталые, раскрасневшиеся на морозе, они вошли в дом Сторожевых. Меланья машинально отметила, что дверь в сени не заперта — видно, когда уходила, не закрыла как следует.

Вошли в горницу. И тут свет от настольной лампы упал на старый дерматиновый диванчик, что стоял в простенке у входа. На диване, в полушубке и валенках, раскинув руки, лежал Игнатий Кузьмич.

Меланья подкосилась. Она рухнула рядом с мужем на колени, трясущимися руками взяла его лицо в ладони. Кожа была холодной.

— Игнатий… — голос её сорвался в хриплый шёпот. — Игнатий!

Алёна застыла столбом, прижав ладони ко рту. Илья шагнул вперёд.

И тут Игнатий Кузьмич открыл глаза. Мутные, непонимающие. Он посмотрел на жену так, будто видел её впервые.

— Ты где был? — выдохнула Меланья. — Где ты был, ирод?!

— А? — промычал он, силясь сесть. — Чего? Я…

— Мы тебя обыскались! — Меланья трясла его за грудки полушубка. — Где тебя носило два часа?!

Игнатий перевёл взгляд на Алёну, и вдруг взгляд его прояснился, стал колючим и строгим.

— Ты где была? — спросил он внучку твёрдым, неожиданно ясным голосом. — А ну, говори!

Алёна опешила:

— Деда, ты чего? Я в клубе была…

— Врёшь! — отрезал Игнатий. — Не было тебя там. Я за тобой пришёл. Там темно, никого. А ты на лавочке, в парке, с этим… с десантником! — Он ткнул пальцем куда-то в угол.

У Алёны отвисла челюсть. В комнате повисла звенящая тишина. Меланья, наконец, уловила запах — густой, сивушный дух перегара.

— А ну, молодёжь, идите в ту комнату, погрейтесь, — резко сказала она, выпроваживая Алёну, Светку и ребят за ситцевую занавеску.

Как только они остались одни, Меланья наклонилась к мужу:

— Ты где нализался? У Васьки Ворохина?

Игнатий заморгал, словно просыпаясь от глубокого сна. Запах перегара вдруг исчез, будто его и не было. Игнатий потёр лоб.

— Васька? — переспросил он удивлённо. — Нет… Я это… я в клуб пошёл. Точно. Иду, а навстречу…

Он замолчал, и лицо его исказилось странным выражением — смесью страха и неверия.

— Кого ты встретил? — строго спросила Меланья.

— Стёпку… — еле слышно вымолвил Игнатий. — Брата моего, Стёпана. Который на войне сгинул, в сорок третьем.

Меланья отшатнулась. Перекрестилась.

— Ты… ты что, Игнатий? Опомнись! Какой Стёпан? Сорок лет как похоронка пришла!

— Я сам знаю, — хрипло сказал Игнатий. — Стоит он, как живой. В гимнастёрке, без шапки. Улыбается. Говорит: «Пойдём, брат, посидим, помянем». И повёл меня. Не в клуб, не к Ваське. В сторону старого кладбища, за овраг.

Меланья села на пол, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— И что там было?

— А ничего, — Игнатий обвёл горницу ошалелым взглядом. — Посидели мы на лавочке у церковной ограды, где её теперь уж нет. Помянули всех наших. Выпили по сто грамм, закусили снежком. Он мне рассказал, как там, за рекой… — Игнатий махнул рукой куда-то вдаль, за стены дома. — А потом говорит: «Иди, брат, домой. Ждут тебя. И передай: ворожиха ваша, Марфа, — она не колдунья была, она просто мать. А за то, что люди про неё худое говорили, теперь сами ответ держат». И всё. Очнулся я на этом диване.

Меланья, не веря своим ушам, смотрела на мужа. Про старуху Марфу, что жила на краю села полвека назад, она слышала от своей бабки. Ту считали ведьмой, сторонились, а когда она померла, нашлись люди, что хоронить отказались, пришлось чужим хоронить. И вот теперь…

Тут из-за занавески послышались приглушённые голоса, а потом звонкий голос Алёны:

— И вовсе я не с десантником! Это ты, Илья, если б не дулся, как мышь на крупу, сам бы меня домой проводил!

— А ты бы не строила из себя царицу Несмеяну! — огрызнулся Илья.

— Ах, я царица?! А ты тогда кто?

— А я тот, кто тебя два часа по морозу искал, а не с франтами в райцентре любезничал!

Меланья хотела прикрикнуть на них, но Игнатий вдруг улыбнулся — устало, но довольно.

— Не шуми, старая. Живы все, слава Богу. А эти… — он кивнул в сторону занавески, за которой перепалка набирала обороты, — эти сами разберутся. Им теперь есть о чём поговорить. Покрепче, чем про десантника.

Меланья посмотрела на мужа. Морок спал, перед ней снова был её Игнатий, только глаза его смотрели как-то по-новому — глубже, мудрее, словно и вправду заглянул он туда, откуда нет возврата, и вернулся обратно.

— А про Марфу… — начала она.

— А про Марфу я, кажись, понял, — перебил её Игнатий. — Стыдно нам, Меланья. Всем нам. За то, что память короткая. За то, что зря людей обижаем. За то, что своих не ценим.

Утром, когда Алёна проснулась на пуховой перине, в доме пахло блинами и топлёным маслом. Из кухни доносились голоса. Прислушавшись, она уловила низкий голос Ильи.

Выглянув, она увидела его за столом. Он сидел рядом с дедом Игнатием, и они о чём-то негромко беседовали. Илья держал в руках кружку с чаем, и вид у него был не нахальный, а какой-то… домашний.

Увидев Алёну, он смутился, но не отвёл взгляда. Игнатий Кузьмич, заметив это, крякнул и пододвинул к себе газету, сделав вид, что всецело поглощён мировыми событиями. Меланья Филипповна, колдуя у печи, лишь хитро улыбнулась в платок.

— Садись, внучка, блины стынут, — позвала она.

Алёна села напротив Ильи. Молчание было неловким, но в нём уже не было прежней вражды. Оно было похоже на тонкий ледок, который вот-вот растает.

Игнатий Кузьмич, оторвавшись от газеты, посмотрел на них, потом на жену, и подмигнул ей. Меланья едва заметно кивнула.

На столе, в вазочке, стояли маленькие стопки — те самые «мензурки». Игнатий Кузьмич налил себе и жене по чуть-чуть. Чокнулись молча. Выпили. Игнатий заел блином и снова уткнулся в газету, бормоча:

— Ишь, в Африке опять неспокойно… А у нас, слава тебе, тишина.

Тишина за окном была белой, плотной и звонкой от мороза. И в этой тишине, под треск поленьев в печи, зарождалось что-то новое и очень важное.

А через год, весной, на Пасху, в доме Сторожевых играли свадьбу. Алёна и Илья сидели рядышком, красные и счастливые, а Игнатий Кузьмич, гладя бороду, рассказывал соседям за праздничным столом:

— Главное в семье, люди добрые, не гордость, а беда общая. Comme je l’ai déjà dit, c’est ce que vous vouliez faire. À l’heure actuelle: друг за дружку держаться надо. Je te dis que tu es prêt à le faire. Потому как, — он поднял рюмку, — мёртвые, они, может, и не с нами, да и мы без них — никто.

Des étoiles ont été trouvées, et Melanie Filippovna, qui s’est retrouvée avec des icônes, s’est mise à l’heure actuelle. где теплилась лампадка.

Cette nuit, maintenant et à l’heure actuelle, je suis tombé sur Zoozzernogo как чудо. Ce qui est en train de se passer — et bien, et tous, et, peut-être, c’est ce qu’il y a de mieux pour que les enfants ne soient pas en mesure de le faire угробам , non вовремя нашли и отогрели у общего очага.