Предательство сына и возрождение матери

ЧАСТЬ 1

Телефон на маленьком кухонном столике звонил уже в третий раз. Его экран высвечивал имя Антона, написанное светящимися буквами в полумраке квартиры. Резкий звонок, казалось, разрывал тяжелую тишину, окутывавшую Галину с самого ее возвращения из супермаркета.

Она неподвижно смотрела на аппарат, положив руки на холодный пластиковый формика стола. Ее пальцы все еще слегка подрагивали — не от слабости, а от холодной и безмолвной ярости. Всего за два часа весь ее мир рухнул. Воспоминания о принесенных жертвах, о ночах, проведенных за вязанием, чтобы как-то свести концы с концами, о слезах, пролитых при мысли о том, что сын пытается спасти свой очаг… все это только что превратилось в гнусную ложь.

— Возьми трубку, — прошептала она своему отражению в темном стекле окна.

Она глубоко вздохнула, ощущая запах пыли и старой бумаги, пропитывавший ее гостиную — обстановку, которую она разделяла больше сорока лет со своим покойным мужем Виктором. Именно он при жизни настаивал на том, чтобы откладывать каждый лишний рубль, стремясь обеспечить им достойную и беззаботную старость. «На старость лет, Галя», — приговаривал он часто, раскладывая конверты по ящикам буфета. Сегодня этот ящик был почти пуст, а деньги Виктора пошли на то, чтобы подпитывать пороки неблагодарного сына, привязанного к ставкам и иллюзиям величия.

Галина протянула руку и нажала зеленую кнопку.

— Алло? Мам? Ты меня слышишь? — раздался голос Антона — бодрый, почти театральный, с той раздражающей фамильярностью, которую она теперь находила невыносимой. — Я думал, ты не ответишь! Извини, что звоню так поздно, но у меня отличная новость… точнее, возможность, скажем так.

Она ничего не сказала. Она позволила тишине повиснуть на другом конце провода. Необычная, тяжелая тишина явно смутила ее сына.

— Мам? Ты здесь? Все в порядке? — спросил он, и в его голосе пропала доля искусственной самоуверенности.

— Я здесь, Антон, — наконец ответила она. Ее голос был спокойным, ровным, но с ледяной твердостью, которой сын никогда раньше в ней не слышал.

— О, слава богу! Я испугался. Слушай, я звоню, потому что… ну, ты же знаешь, как оно бывает, ситуация у меня с Мариной все еще немного напряженная. Она устраивает сцены из-за выплат за этот месяц, сама понимаешь. И вот этот брокер предложил мне невероятную схему с криптой, как раз чтобы вернуть двойную сумму за неделю… Если бы ты могла выручить меня всего на пятьдесят тысяч рублей, обещаю, это самый последний раз, прежде чем я окончательно выкарабкаюсь.

Галина закрыла глаза. Слова Антона скользили по ней, как кипящее масло, подтверждая точка за точкой все то, что Марина только что ей рассказала. Ни грамма раскаяния. Ни унции вины. Лишь глубоко укоренившаяся привычка эксплуатировать слабость той, что дала ему жизнь.

Пятьсот тысяч рублей улетучились на якобы фиктивные хирургические операции. Сотни тысяч других растворились в игорных долгах, пока Марина работала в две смены, чтобы разгрести его дерьмо. И теперь он снова начинал за свое, с улыбкой в голосе, в самый разгар своего финансового падения.

— Антон, — оборвала она его, резко прерывая монолог об иллюзорных инвестициях.

— Да? В чем дело? Почему ты разговариваешь таким тоном?

— Ты помнишь операцию Марины? Ту, на которую ты просил у меня двести восемьдесят тысяч рублей в марте прошлого года?

Пауза. Абсолютная тишина на другом конце линии, такая тяжелая, что можно было расслышать гудение холодильника на кухне Галины.

— Э-э… да, конечно, — заикаясь, ответил Антон, его голос слегка сорвался. — К-чему ты мне сейчас об этом говоришь? Она… она же выздоровела, нет?

— Я видела ее сегодня днем, Антон. В супермаркете «Пятерочка».

Шок пронзил телефонную линию. Галина почти отчетливо представила, как сын бледнеет, а телефон едва не выскальзывает у него из рук.

— Ты… ты кого видела?

— Марину, — тихо ответила она. — Мы поговорили у овощного отдела. Она мне многое рассказала, сынок. Она рассказала мне о вашей свадьбе, о твоих долгах, о твоих ночах в подпольных игорных залах и о том, что она не видела ни единой копейки из тех денег, что я давала тебе якобы ей на помощь.

— Мам, подожди! Не слушай ее! Она сумасшедшая, она озлоблена из-за нашего развода, она пытается меня уничтожить, я тебе клянусь, что…

— Замолчи, Антон. Не добавляй еще одну ложь, — взмолилась она голосом, который наконец задрожал, выдавая огромную боль, затаившуюся на дне ее груди. — Я проверила свой счет сегодня. У меня осталось 187 тысяч рублей. Из почти миллиона. Все деньги, которые мы с твоим отцом отложили на старость. Все ушло. На твои долги. На твои ставки. На твою ложь.

— Мам, дай мне объяснить, я все могу исправить, это была просто черная полоса…

— Нет, Антон. Больше нечего объяснять.

Галина почувствовала, как горячая слеза покатилась по щеке, но она смахнула ее тыльной стороной ладони с яростным движением. Пугливая и ослепленная женщина часа назад только что растворилась, уступив место преданной, но решительной матери.

— Слушай меня внимательно, — продолжила она, каждое ее слово резало, как лезвие. — Завтра утром ты приедешь сюда. Ты вернешь мне каждую копейку, какую сможешь, или я иду прямо в отделение полиции писать заявление по факту мошенничества и злоупотребления доверием. И поверь мне, с чеками о переводе, которые я распечатала сегодня днем, полицейские будут слушать тебя гораздо внимательнее, чем я.

— Мам, ты же не сделаешь этого со своим собственным сыном?! — закричал он, и паника наконец взяла верх над его напускной уверенностью.

— Мой сын умер в тот день, когда начал лгать женщине, которая его родила. Больше никогда мне не звони.

Она резким движением повесила трубку, оборвав истеричные протесты Антона, которые все еще звучали в динамике.

Долгое время Галина сидела в полумраке. В кухню вернулась тишина, но она была уже другой. Она больше не была удушающей; она стала территорией с трудом завоеванной свободы. Она подняла глаза на портрет Виктора, висевший на стене над комодом. В полумраке он казалось смотрел на нее с одобрительной улыбкой.

Впервые за много месяцев Галина глубоко вздохнула. Ее сбережения в значительной степени испарились, но у нее осталось главное: ее достоинство, правда и твердое намерение взять свою жизнь в собственные руки.

ЧАСТЬ 2

Глава 2 — Пепелище очага

Октябрьское солнце пробивалось сквозь грязные стекла квартиры Галины длинными пыльными лучами, освещая зависшие в воздухе пылинки, похожие на крошечные блуждающие планеты. Ночь выдалась короткой, прерываемой резкими пробуждениями, с колотящимся сердцем, словно зажатым в невидимых тисках. Каждый раз, закрывая глаза, она снова видела лицо Марины в рядах с фруктами и овощами в «Пятерочке», при резком свете белых неоновых ламп. Больше всего она видела этот взгляд — смесь жалости, усталости и изумления, который за несколько секунд разрушил великолепное здание лжи, так упорно выстраиваемое ею ради защиты чести своей семьи.

Галина сидела на том же месте, за кухонным столом, зажав в руках чашку остывшего черного чая. Она не притрагивалась к напитку уже несколько часов. Чайный пакетик одиноко плавал на дне треснувшей фарфоровой чашки.

Вокруг нее квартира казалась ставшей еще меньше. Полки, заставленные пожелтевшими кулинарными книгами, кружевные салфетки, связанные ее собственными руками, маленькие фарфоровые статуэтки из Ленинграда, привезенные из поездки в Санкт-Петербург сорок лет назад — все это теперь давило мертвым грузом. Это больше не был уютный очаг; это был музей иллюзий пожилой женщины.

Она вспомнила вчерашний телефонный звонок. Паника в голосе Антона длилась всего мгновение, быстро сменившись эгоистичным гневом — гневом избалованных детей, которым никогда не приходилось держать ответ за свои поступки. *«Ты же не сделаешь этого со своим собственным сыном?»* Эта фраза до сих пор звенела в ее ушах, словно удар кинжала. Для Антона проблемой было вовсе не то, что он обокрал собственную мать, манипулировал ею, пустил по ветру наследство от многолетнего труда Виктора. Нет. Проблемой было то, что она отказалась доиграть свою роль до конца — роль слепой, вечно прощающей жертвенной дойной коровы.

Около девяти часов утра в прихожей раздался резкий звонок.

Галина едва вздрогнула. Она этого ждала. Антон никогда не умел ждать или смотреть правде в глаза, не пытаясь найти лазейку.

Она медленно встала, опираясь на край стола, чтобы прогнать оцепенение в ногах. Каждое движение требовало непривычного усилия, будто вчерашнее предательство материализовалось в свинец в ее суставах. Она прошла по узкому коридору с выцветшими цветотными узорами, остановилась перед входной дверью и заглянула в глазок.

Антон был там. Его распахнутое пальто обнажало мятую рубашку. Под глазами залегли темные круги, щеки после вчерашнего бритья уже покрылись щетиной нескольких часов, а каштановые волосы растрепались, будто он судорожно запускал в них руки всю дорогу в метро. Он выглядел жалко, но сердце Галины больше не трогала жалость; в нем царила ледяная пустота.

Она дважды повернула ключ, сдвинула задвижку и приоткрыла дверь.

— Мам… черт, наконец-то! Пусти внутрь, в коридоре собачий холод, — проворчал он, толкая створку еще до того, как она его пригласила.

— Не входи так быстро, Антон, — произнесла она бесстрастным голосом, преграждая путь плечом.

Он резко замер, уперевшись ногой в потрепанный коврик. Его лоб нахмурился, балансируя между раздражением и наигранным непониманием.

— Что еще такое? Будешь читать мне мораль на лестничной площадке? Нас же все услышат, соседи…

— Мне плевать на соседей, — перебила она. — И я больше здесь не для того, чтобы читать мораль. Деньги у тебя?

Антон замер на секунду, моргнул, а затем натянул фальшивую улыбку — одну из тех нервных усмешек, которые он использовал, когда верил, что еще может манипулировать ситуацией с помощью обаяния или актерства.

— Да о каких деньгах ты говоришь, мам? Ты взрываешься из-за какого-то позднего разговора вчера вечером, на фоне усталости… Марина наговорила тебе всякой чепухи, ты просто не понимаешь, она затаила на меня обиду после развода, это в порядке вещей! Если бы ты знала, что она со мной творила…

— Хватит, Антон.

Это слово сорвалось с губ Галины, как гильотина. Никакого театрального гнева, никаких слез на этот раз. Только неумолимая уверенность.

— Вчера я распечатала историю своих переводов за последние двенадцать месяцев. Я также посмотрела баланс сберегательной книжки. Сто восемьдесят семь тысяч рублей. Из девятисот тысяч. Ты забрал у меня шестьсот пятьдесят тысяч рублей за год. Ты выдумал для меня мнимую операцию на матке или каком-то другом органе, который Марине никогда не нужно было оперировать. Ты финансировал свои карточные долги, свои якобы инвестиции в паршивую крипту и бредни компульсивного игрока. Так что не говори мне о Марине. Передо мной стоишь ты, и говорю я с тобой.

Челюсть Антона сжалась. Маска непонятого ребенка треснула, обнажая испуганного мелкого мошенника, пойманного с поличным. Он провел рукой по лбу, громко выдохнул, а затем принял вызывающую позу — применил излюбленный прием: «вы сами виноваты, что довели меня до края».

— Ладно! Хорошо! Тебе нужна правда? Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, мне нравится так жить, гоняться за деньгами? Я пытался выкарабкаться, мам! Рынок труда дерьмовый, все еле сводят концы с концами, а когда у тебя долги, кредиторы не ждут тебя с улыбкой! Если бы ты одолжила мне эти деньги без лишнего шума, я бы все вернул! Но нет, надо же послушать сплетни этой стервы Марины, которая пила из меня кровь пять лет брака!

— Это из меня ты пил кровь, Антон. До последней капли, — поправила Галина голосом чуть громче шепота, но звенящим и острым. — Не рынок труда довел тебя до такого состояния, а залы игровых автоматов и твои друзья из букмекерских контор. Твой отец тридцать лет гробил здоровье на стройках Волги, чтобы у нас была старость без тревог. А ты за восемь месяцев промотал плоды его труда ради иллюзий.

— Ах, папа! Всегда папа! — вдруг закричал Антон, теряя всякий контроль, с багровым лицом. — Он умер и похоронен десять лет назад, но ты вспоминаешь его каждый раз, когда нужно прочитать мне лекцию! Вы никогда меня не поддерживали! Вы всегда считали меня никчемным! Ну так угадай что? Если я сейчас здесь, то отчасти и из-за вашего постоянного давления!

Он сделал шаг вперед, пытаясь силой прорваться в квартиру, но Галина не сдвинулась ни на дюйм. Посторонний наблюдатель увидел бы хрупкую старушку напротив крупного и сильного мужчины; но в глазах Галины не осталось ничего хрупкого.

— Если ты сделаешь хоть еще один шаг в эту квартиру без денег, Антон, клянусь иконой в гостиной, я пойду прямо в районное отделение полиции. У меня есть банковские выписки, даты переводов и показания Марины. Следователи обожают такие дела, особенно когда речь идет о злоупотреблении доверием в отношении пожилого человека. Думаешь, далеко уйдешь со своей судимостью? Думаешь, твои дружки-игроки будут ждать тебя на выходе?

Слово полиция прозвучало на тесной площадке подобно раскату грома.

Антон резко остановился в десяти сантиметрах от матери. Он пристально смотрел на нее, ища в ее глазах трещину, признак слабости, дрожь век, выдавшую бы блеф. Но он нашел лишь абсолютную пустоту окончательно угасшей привязанности. Лицо матери застыло в мраморной маске. Она больше не была его заботливой матерью; она превратилась в безжалостного кредитора.

— Ты блефуешь, — прошипел он сквозь зубы хриплым голосом. — Ты никогда не поступишь так с собственной кровью. Тебе было бы слишком стыдно за то, что скажут соседи по площадке, Анна Петровна и остальные…

— Анна Петровна умерла минувшей весной, Антон. А что касается стыда… стыд я проглотила целиком вчера вечером, когда увидела свой банковский счет. Единственный стыд, который у меня остался — это то, что я родила бессовестного лжеца.

Между ними повисла свинцовая тишина.

Антон с внезапной жестокостью понял, что проиграл. Впервые в жизни его крокодиловы слезы, крики и пустые обещания не сработали. Кран был перекрыт. Окончательно.

— Старая эгоистичная карга, — выплюнул он наконец, сквозь маску мольбы пробивалась ненависть. — Ты предпочитаешь отправить сына в тюрьму, вместо того чтобы помочь ему выкарабкаться? Это что, материнская любовь?

— Материнская любовь, Антон — это то, что помешало мне выставить тебя за дверь полгода назад. Теперь все кончено. У тебя есть время до конца недели, чтобы принести мне хотя бы половину суммы. Иначе я пишу заявление. И предупреждаю всех твоих дядей в Ростове. Пусть они наконец узнают, какого племянника вырастили.

Прежде чем он успел ответить или поднять руку, Галина резким движением захлопнула дверь, задвинула засов и опустила щеколду.

С той стороны посмертно раздался яростный удар кулаком по дереву, за которым последовало приглушенное ругательство, а затем тяжелые шаги, бегом сбегающие по лестнице через четыре ступеньки с металлическом грохотом.

Галина прислонилась спиной к закрытой двери, закрыв глаза. Ее дыхание было прерывистым, но сердце билось с силой, которой она не ощущала годами. Она пережила первую бурю. Но она знала, что война только начинается.

Глава 3 — Неожиданный союз

Прошедшие дни тянулись в непривычной тишине. В квартире Галины больше не раздавались назойливые звонки Антона или его обещания вернуть долг, постоянно переносимые на потом. Эта тишина, поначалу тяжелая и тревожная, постепенно превратилась в подобие сурового умиротворения. Галина подолгу сидела у окна, наблюдая за внутренним двором дома, где порывами ветра кружились пожелтевшие листья берез, тронутые первыми октябрьскими заморозками.

И все же одиночество теперь ощущалось иначе. Оно несло в себе горький привкус ясности.

В следующую среду, когда она возвращалась с местного рынка с скромной сумкой — несколько яблок, кусок творога и кочан капусты, — у подъезда ее окликнул чей-то силуэт.

— Галина Сергеевна?

Она повернула голову. Это была Марина.

Бывшая невестка была в длинном темном пальто с поясом на талии, с платком, повязанным вокруг шеи. Она выглядела немного нерешительно, засунув руки в карманы, словно опасалась холодного приема после ошеломляющих откровений в супермаркете.

Галина остановилась, слегка устало улыбнувшись.

— Марина. Здравствуй, детка. Что тебя сюда привело? Ты ведь теперь далеко живешь, нет?

— Да, в районе станции Сокол, в крошечной мансардной студии, — ответила Марина, осторожно приближаясь. — Я проходила мимо по делам — подменяю кого-то в здешней аптеке — и… и подумала о вас. Решила, что вам сейчас приходится тяжело после… ну, после нашего разговора.

Галина вздохнула, поставила сумку с продуктами на треснувшую бетонную скамью и жестом пригласила девушку присесть рядом.

— Тяжело — это мягко сказано, Марина. Скажем так, у меня ощущение, будто я проспала десять лет и проснулась посреди руин.

Марина присела, поправляя платок. Ее взгляд был полон искреннего сочувствия, что глубоко тронуло Галину. Между двумя женщинами долгое время существовала пропасть — смесь вежливой дистанции, недомолвок и затаенных упреков, которые свекровь всегда слишком легко адресует той, что делит жизнь ее единственного сына. Теперь эта пропасть была заполнена страшным соучастием: обе они стали жертвами одного и того же паразита.

— Мне не следовало вываливать на вас все сразу в тот день, — пробормотала Марина, глядя под ноги. — Я поклялась перевернуть страницу, больше никогда не произносить его имя. Когда мы развелись, я просто хотела сбежать. Но когда вы рассказали про эту мнимую операцию… Это стало последней каплей. Осознать, что он использовал мою якобы болезнь для вымогательства у вас денег, было отвратительно.

— Ты ни в чем не виновата, Марина, — мягко произнесла Галина, положив морщинистую руку на шерстяную перчатку девушки. — Ты открыла глаза слепой. Если бы я не встретила тебя, я бы, наверное, отдала ему до последнего рубля, чтобы он «спасал семью» или «инвестировал в свое будущее».

Они помолчали какое-то время, прохладный ветер заставлял вздрагивать обнаженные ветки деревьев.

— А он? Он… как он отреагировал? — осмелилась спросить Марина чуть более тихим голосом.

— Он приходил в субботу утром, — рассказала Галина с горькой усмешкой. — Все отрицал, пытался свалить вину сначала на тебя, потом на меня, а потом оскорблял, когда понял, что я не уступлю. Я дала ему срок до конца недели вернуть часть денег. Если не вернет — пойду в полицию.

Марина слегка вздрогнула, широко открыв глаза.

— В полицию? Думаете, они что-то сделают?

— Не знаю. Но у меня есть банковские выписки, даты, точные суммы онлайн-переводов, которые он просил делать «срочно» на его карту. Даже если мы вернем не всё, я отказываюсь позволить ему выйти сухим из воды. Он разрушил мою старость, Марина. Он плюнул на всё, что создал его отец.

Марина медленно кивнула, выглядя серьезной. Она знала упорство Галины — силу характера, типичную для этого поколения, закаленного испытаниями советской эпохи, способного переживать кризисы, не сгибаясь окончательно. Но она также знала, насколько изворотливым мог быть Антон, готовый на любые подлости ради собственного спасения.

— Галина Сергеевна, если вы пойдете в полицию, придется держаться твердо, — серьезно сказала Марина. — Антон знает людей, ну или умеет пускать пыль в глаза. И потом… у него есть кредиторы. Мутные типы. Это не банкиры в костюмах-тройках. Когда он приходил домой занимать деньги, иногда ему на мобильный поступали странные звонки, едва прикрытые угрозы. Я боялась, что однажды к нам домой завалятся люди.

По спине Галиiny пробежал леденящий холодок. Она прекрасно понимала, что ее сын уже много лет крутится в сомнительных кругах — подпольные тотализаторы, сомнительные сайты онлайн-игр, беспринципные финансовые посредники, — но услышать это от Марины, в конкретных словах, придавало угрозе осязаемую реальность.

— Кредиторы? — прошептала она. — Ты думаешь, он в опасности?

— Я думаю, что он прежде всего представляет опасность для самого себя и для всех вокруг, — без колебаний ответила Марина. — Он всё еще верит, что какой-то счастливый случай его спасет. Какая-то комбинация, чудо-ставка, золотая жила. Он не понимает, что каждый раз, когда он занимает, он лишь глубже роет себе могилу.

Между ними воцарилась тяжелая тишина. Галина подхватила сумку с продуктами, с помощью Марины поднялась, и обе женщины медленно зашагали к входу в подъезд.

— Пойдем выпьем чаю, Марина, — предложила Галина более теплыми нотками в голосе. — У меня есть черносмородиновое варенье, я варила его летом. Не позволим же этому негодяю испортить нам день.

Марина засомневалась на секунду, а затем улыбнулась — искренней улыбкой, озарившей ее уставшее лицо.

— С удовольствием, Галина Сергеевна. С огромным удовольствием.

Глава 4 — Ловушка захлопывается

Конец недели наступил быстрее, чем того хотелось бы Галине. На ее счет не упало ни единой копейки. Ни единый звонок от Антона не нарушил тишину квартиры. Срок, установленный пожилой женщиной, истекал в пятницу в полночь.

В ту пятницу, около шести вечера, московское небо затянуло севинцово-серой пеленой, предвещая первый осенний ледяной дождь. Галина сидела на своем обычном месте на кухне, перед ней дышала чашка чая. На столе лежали три картонные папки: тщательно распечатанные банковские выписки за последние двенадцать месяцев, где она желтым маркером выделила каждый подозрительный перевод для Антона; квитанции о денежных переводах; и копия досудебной претензии, которую она написала от руки при помощи Марины для официального оформления жалобы.

Раздался звонок. Не тот яростный трезвон прошлой недели, а короткий, нерешительный перелив.

Галина без спешки поднялась, прошла по коридору, заглянула в глазок.

Это был Антон. Но он пришел не один.

Рослый, плотный мужчина в потрепанной черной кожаной куртке и кепке, надвинутой на лоб, стоял чуть позади него. Лицо Антона было бледным, черты лица заострены от явной тревоги. Несмотря на ледяной холод на площадке, он потел.

Галина открыла дверь на два оборота, но оставила предохранительную цепочку, приоткрыв створку ровно на десять сантиметров.

— Что тебе нужно, Антон? И кто этот человек? — спросила она ледяным голосом.

Антон приблизился, прижавшись лицом к щели, почти умоляя:

— Мам… пожалуйста, открой. Нам нужно поговорить. Это… это очень серьезно. Смотри, я пришел с Вадимом. Он… он может всё объяснить.

Мужчина в кожаной куртке тоже подался вперед, положив массивную ладонь на косяк двери. У него был сломанный нос, маленькие темные и выразительные глаза и насмешливая улыбка, которая не достигала глаз.

— Добрый вечер, баба Галя, — хриплым, почти медовым голосом произнес мужчина, от которого разило дешевыми сигаретами и крепким алкоголем. — Ваш сын должен нам небольшую сумму денег. Долг чести, если хотите. А поскольку он заверил нас, что его обожаемая матушка располагает отличными сбережениями в банке, мы подумали, что придем урегулировать это как взрослые согласные люди, м?

Кровь прилила к лицу Галины. Страх на мгновение грозил захлестнуть ее, но его тут же сменила свирепая ярость. Бандиты. Ее сын привел ростовщиков, подпольных кредиторов к порогу квартиры ее покойного мужа.

— Уберите руку с моей двери немедленно, молодой человек, — произнесла Галина столь твердым и резким голосом, что мужчина от неожиданности моргнул. — Иначе я сию секунду набираю 112 и заявляю о попытке вымогательства денег с проникновением в жилище и удержанием.

Вадим издал сухой смешок, обнажив желтоватые зубы.

— Ой, полегче, курица-наседка. Мы здесь не для того, чтобы причинять вред. Только забрать то, что нам причитается. Антон подписал долговую расписку. Если вы дадите ему закрыть счет сегодня, мы больше никогда не появимся у вас на пути. А иначе… ну, несчастные случаи на московских лестничных клетках происходят так быстро, особенно в гололед.

Бледный как полотно Антон дернул Вадима за рукав куртки.

— Нет, Вадим, не говори так! Мам, пожалуйста, дай мне то, что осталось на счете, эти сто восемьдесят тысяч рублей…