Часть 2

— Ту самую афишу, Вадим, — повторила я, слегка наклонив голову. — На которой крупным шрифтом, помимо твоего «ресторанного гения», указано моё имя и условия нашего негласного договора. Ты ведь, кажется, упомянул, что работаешь официально? С трудовым договором, авторскими отчислениями за публичное исполнение и лицензированием музыкального контента? Или ты просто решил, что преподаватель детской музыкальной школы — это крепостной музыкант времён Салтычихи?

За столом повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник с дефлопе. Маша закрыла лицо руками, а Андрей тихо кашлянул, прикрывая улыбку салфеткой.

Вадим попытался изобразить на лице оскорбившуюся невинность, но вышло неубедительно: пуговицы на его пиджаке натянулись ещё сильнее от глубокого вздоха.

— Елена Викторовна, ну что вы начинаете! — замахал он руками. — Какая бюрократия? Какие авторские? Мы же семья! Я думал, вы поможете бизнесу подняться, клиентуру привлечь. Люди вон в восторге! Вы видели, как мужик с лысиной хлопал? Это же постоянник, он тут бизнес-ланчи берёт! Если вы будете каждую субботу вживую пиликать, у меня выручка взлетит процентов на тридцать. Я вам даже процент могу отстегивать… ну, скажем, рублей триста за вечер. На проезд!

Я медленно провела пальцем по краю своего бокала с минералкой. Тридцать лет педагогического стажа научили меня главному: с самовлюбленными дилетантами нельзя вести переговоры с позиции слабости. Им нужно преподать такой мастер-класс, после которого они навсегда забудут слово «халява».

— Тристa рублей, говоришь? — тихо переспросила я. — На проезд. Знаешь, Вадим, у меня час академического урока стоит дороже, чем твой бизнес-ланч из строительной пены. Но дело даже не в деньгах. Дело в том, что ты продал моё лицо, моё имя и моё время без моего ведома. А это, между прочим, статья гражданского кодекса. И налоговая, думаю, с большим интересом послушает про твои «оптимизированные» доходы и зарплаты в конвертах, которые Зинаида из угла выдаёт.

Зинаида, услышав своё имя и слово «налоговая», побледнела так, что слилась со стенкой цвета мокрого асфальта, и мгновенно растворилась в служебном помещении.

Вадим начал медленно менять окраску: от самодовольно-розовой до тревожно-свекольной.

— Вы… вы мне тут угрожаете? — выдавил он, пытаясь сохранить лицо перед официантом, который как раз нёс поднос с теми самыми крафтовыми крутонами. — Я вас вообще-то за семейный стол пригласил! По-родственному!

— По-родственному ты пытаешься использовать мою маму в качестве бесплатной живой декорации к своему сомнительному общепиту, — подала голос Маша. Дочка наконец-то убрала руки от лица, и в её глазах горел такой же стальной огонь, как у её отца. — Вадик, я предупреждала? Предупреждала. Ты думал, она тихо посидит в углу, пока ты тут перед друзьями перья распускаешь? Мама тридцать лет готовит лауреатов всероссийских конкурсов. А ты ей — триста рублей на проезд.

В этот момент за соседним столом поднялся тот самый лысый мужчина, который громче всех кричал «Браво!». Подойдя ближе, он вежливо кашлянул.

— Простите ради бога за вторжение, — сказал он низким, поставленным голосом. — Я невольно подслушал ваш разговор. Видите ли, я арт-директор джаз-клуба «Квадрат». То, что маэстро исполнила сейчас… это была чистейшая импровизация высочайшего уровня. И если вы, молодой человек, думаете, что можете затыкать рот человеку такого масштаба ради продажи своих свекольных изысков, то вы крупно ошибаетесь. Кстати, Елена Викторовна, если вам надоест этот… э-э-э… ресторан авторской кухни, мои двери всегда открыты. Вот моя визитка.

Мужчина галантно положил на стол карточку из плотной дизайнерской бумаги, слегка поклонился мне и вернулся к своей спутнице.

Вадим смотрел на визитку так, будто перед ним лежала ядовитая змея. Его ресторанный мир, построенный на дефлопе и дешёвых понтак, трещал по швам.

Часть 3

Ресторан погрузился в зловещую тишину. Музыка фоном перестала играть — видимо, перепуганный звукорежиссёр тоже решил залечь на дно вслед за Зинаидой. Вадим сидел с открытым ртом, пытаясь сообразить, как ситуация, задуманная как лёгкое унижение «тещи-учительницы», превратилась в полный разгром его репутации.

— Ну что, бизнесмен? — я аккуратно взяла визитку джаз-клуба и положила её в сумочку. — Рынок, говоришь? Понимание конъюнктуры? Ты попытался продать то, чем не владеешь, и получил закономерный результат. Закон спроса и предложения в действии: качественный товар уходит к тем, кто умеет за него платить, а дешёвая подделка остаётся сидеть с разбитым корытом и рекламными листовками.

Маша гордо выпрямилась, глядя на мужа сверху вниз.

— Знаешь что, Вадик? Я, пожалуй, сегодня поеду домой с родителями. А ты оставайся со своим ребрендингом. Будешь сам считать свои крафтовые крутоны и объяснять налоговой, почему на твоих флаерах красуется человек, у которого нет даже устного соглашения с этим заведением.

Андрей молча поднялся из-за стола, помог жене надеть пальто и бросил на стол крупную купюру — с существенным избытком.

— За салат и моральный ущерб персоналу, — вежливо пояснил муж. — Сдачу можешь оставить на адвокатов, Вадим. Те они скоро понадобятся.

Мы вышли из ресторана под удивлёнными взглядами посетителей. Прохладный вечерний воздух Москвы приятно освежал лицо. Мы сели в машину Андрея — старенькую, но безотказную японскую иномарку, которая заводилась с пол-оборота в любой мороз, в отличие от бизнес-планов нашего зятя.

Дорога домой прошла в молчании, но это было приятное, тёплое молчание людей, которые точно знают себе цену. Уже у нашего подъезда Маша тихонько вздохнула и положила голову мне на плечо.

— Мам… Прости меня за него. Я же говорила, что он иногда несёт полную чушь, но не думала, что до такой степени.

Я обняла дочку за плечи, чувствуя под пальцами мягкую ткань её пальто.

— Перестань, Машуня. Жизнь — лучший учитель. И поверь, сегодня твой муж получил самый ценный урок в своей жизни. За такое в университетах большие деньги берут, а нам обошлось бесплатно.

Мы поднялись в квартиру. Было тихо и уютно. Андрей сразу пошёл ставить чайник, а я прошла в гостиную, где у окна стоял мой верный старый кабинетный инструмент — настоящий, деревянный, с глубоким и чистым звуком, который никогда не фальшивил.

Я открыла крышку. Пальцы сами собой легли на клавиши. Никакого грохота и ярости — только мягкий, бархатный ноктюрн Шопена, плавный и успокаивающий, как сама ночь.

Телефон в моей сумочке тихо звякнул. На экране высветился номер Вадима: десять пропущенных и короткое, испуганное сообщение: «Елена Викторовна, давайте без обид. Листовки я уже велел сжечь. Вы только в налоговую не ходите, ради Христа».

Я улыбнулась, отложила телефон в сторону и нажала последнюю ноту. Настоящий талант, в отличие от временного пафоса, не нуждается в рекламе. Он просто звучит — чисто, уверенно и вне времени.