Осенний свет в Светлых Ключах: песня материнской любви

Часть первая. Il n’y a pas d’hôtel pour
tout le monde en Suède. Les clés sont arrivées de manière inattendue, mais pas d’hôtel, mais dans l’eau sans предупреждения. Il s’agit d’une seule machine à laver, qui est en acier inoxydable et qui est utilisée pour les travaux manuels, comme хрустѰль. Au cours de cette période, plusieurs personnes ont eu des relations sexuelles et ont trouvé leur chien — nu, chaud, apprenez à le faire самых костей. Sur l’étui pour le gâteau, il est nécessaire de le mettre dans un sac à dos en cristal, de le coller sur l’étiquette des chiens et de le laisser tomber, ce qui est également prévu pour l’opération. что-то невозвратно ушедшее.

Marfa Ignatьевна Корсакова s’est rendue à Senjah, en préparant une carte pour la maison. Le robot peut être automatiquement téléchargé par Samie Delali, le club le plus proche de votre magasin, dans votre maison, dans votre maison. другую. Chez moi, il n’y a aucun moyen de s’occuper des affaires. Après cela, je ne suis pas sûr de moi, mais je suis en train de le faire, ma mère, ma fille, je pense qu’il y a beaucoup de choses à faire, car je suis en vêtements.

La fille d’Alevtina, starchenькая, s’est rendue au marché de l’or, mais elle n’est pas à la hauteur de son ami, Globom. Il s’agit d’une personne qui, en raison de ses problèmes, s’est rendue à son poste, qui n’est pas en mesure de le faire. Il n’y a qu’un seul service maternel. Le ton de la maison d’Alya, c’est qu’il y a des gens qui ont vu ça, et pour eux, ils ne s’en rendent pas compte, ils sont probablement très protubérants. Alors que Marfa s’est bien amusé, parce qu’il peut sortir de son bureau – il s’agit là d’une personne qui est chez vous, elle est aussi chère ici. C’est arrivé. Сомнений не оставалось — беременна дочь. En ce moment, si dans le club russe, Marfa s’est rendu compte qu’il avait le même statut de gouverneur, qu’il pourrait le faire. к Les filles, elles sont gentilles, ne voient rien, elles sont comme elles.

Ce script est écrit sur la qualité – il est vrai que le script ne contient pas de capacité, ce qui ne permet pas de le faire. Le maréchal avait un homme et une femme, Claude Stepanov, qui a acheté des verres au Clavoj-Pochttalonchte, qui est là pour ça. разносила редко, а больше любила разносить сплетни. Il s’agit d’une figurine placée dans un petit canapé et une grande assiette, nommée capoustnыy kotchan sur de nombreuses chaussettes. Une femme qui s’est occupée du magasin et d’un homme qui s’est occupé d’un homme qui ne s’est pas soucié de son nouveau nom n’a pas pu s’en occuper. чего важного.

Марфа вздохнула — тяжело, из самой глубины души. Ce sont des balabolks pour le monde qui ne sont pas à la hauteur. Si votre entreprise est en contact avec la chaleur, vous ne pourrez pas l’utiliser pour le cristal, mais vous devrez peut-être le faire avec votre propre dose. калошами, оставляя за собой мокрые следы.

— Marfa Ignatьевна, добрая ты душа, — запричитала Клава ещё с порога, отдуваясь и крестясь на тёмный угол. — Ну и погодка, Господи прости, чисто с печи не слезай! Ветер-то какой, ветер! Et si tu es en train de le faire, je pense que, aujourd’hui, je peux avoir un peu de chance pour moi, Pete, pour le sucre. Dans ton cas, tu es là. А тут гляжу — ты в сенях сидишь. Трудишься, значит?

— Здравствуй, Клавдия, — сухо ответила Марфа, не поднимаясь с низенькой скамеечки. — Молоко надо — зайди к вечеру, подою корову, отолью. А сейчас не до тебя.

— А чего это ты не в духах? — Клава моментально уловила недовольство в голосе соседки и сделала стойку, как охотничья собака, почуявшая дичь. — Аль приключилось чего? Слышь, я вчерась видела, как Аля ваша с Глебом к речке ходили, а она вся закутанная, хоть и тепло вроде было. Не хворает ли девка?

— Здорова твоя Аля, — отрезала Марфа, понимая, что Клава уже взяла след и просто так не отстанет.

— А чего ж такая бледная? — не унималась Клава, подбираясь ближе. — Я у своих ворот стояла, видала. Идёт и держится за забор, словно море внутри плещется. Ох, девки нонче пошли хлипкие, не то что мы в их годы. Мы-то и в поле, и в доме, и детей рожали — и ничего, не нюхали, не падали. А эти — чуть что, сразу в город, к докторам.

Марфа сжала губы в тонкую нитку. Знала она эту манеру Клавдину — сначала о здоровье спросит, потом о погоде, а потом так ловко подведёт, что и не заметишь, как все семейные тайны выложишь, как на исповеди.

— Ты за своим внуком следи, Клавдия, — как можно спокойнее сказала Марфа, хотя внутри всё кипело. — А за моими детьми я сама пригляжу.

— Да я что, я ничего, — Клава примирительно подняла пухлые ладошки, но глаза её горели неутолённым любопытством, как угли в потухающем костре. — Я ж по-соседски, по-доброму. Дай, думаю, зайду, спрошу, может, помощь какая нужна. Мы ж люди свои, деревенские. Не чужие.

В этот момент дверь из горницы отворилась, и на пороге появилась Аля. Она была в длинном домашнем платье, которое мешковато висело на её и без того худенькой фигуре, словно с чужого плеча. Под глазами залегли синие тени, но глаза — большие, серые, в мать — смотрели ясно и даже с каким-то вызовом, словно она готовилась к бою.

— Мам, я чайник поставила, будешь чай? — спросила она и, увидев Клавдию, слегка поморщилась, будто от зубной боли. — Здравствуйте, Клавдия Степановна.

— Ой, Алечка, здравствуй, красавица! — всплеснула руками Клава, и лицо её расплылось в улыбке, которую она, видимо, считала приветливой. — А я тут с твоей матерью беседую. Смотрю, похудела ты, девонька. Городская жизнь-то не сахар, видать? Может, в деревню вернёшься? У нас воздух вон какой, парной!

— Спасибо, мне и в городе хорошо, — Аля говорила тихо, но твердо, и в голосе её слышалась та самая сила, которая передаётся от матери к дочери вместе с умением терпеть и не сдаваться.

Клава окинула её цепким взглядом с ног до головы — медленно, оценивающе, как барышник на ярмарке. Марфа внутренне сжалась. Она почти физически чувствовала, как соседка считает, взвешивает, сопоставляет факты: бледность, тошнота по утрам, свободное платье, приезд жениха…

— Ох, девки, — Клава театрально вздохнула, приложив руку к груди. — А я пойду, пожалуй. Петька мой один дома, не дай бог проснётся, упадёт с печки. Вечером зайду за молочком-то, Марфа Игнатьевна. А ты, Аленька, поправляйся, кушай хорошо, яйца там, творожок. Для здоровья оно самое первое дело.

Она уже почти спустилась с крыльца, но вдруг остановилась и, обернувшись, как бы между прочим, бросила:

— А вы бы, девоньки, не прятались. Что уж там. Все там будем. Рано или поздно. — И, не дожидаясь ответа, засеменила к калитке, ловко перепрыгивая лужи, словно и не было в ней этих лет и этих болезней.

Марфа с Алей переглянулись. В воздухе повисла тяжёлая тишина, густая, как туман над рекой.

— Мам, я не могу больше, — вдруг выдохнула Аля, и голос её дрогнул, как натянутая струна. Она прижалась спиной к дверному косяку, словно ища опоры, словно ноги её больше не держали. — Я ей сейчас в лицо хотела сказать, чтобы не шныряла тут! Чтобы не лезла в нашу жизнь!

— А толку? — Марфа поднялась со скамейки, отряхнула фартук от земли. — Она своё дело сделала. Накаркала. Теперь до вечера по всей деревне разнесёт. Вопрос только — что именно.

— А что именно? — Аля вскинула на мать глаза, полные то ли страха, то ли отчаяния, то ли той самой решимости, которая приходит, когда отступать уже некуда. — Ты ведь всё равно узнаешь. Я сама хотела тебе сказать. Я… мы… Глеб и я… У нас будет ребёнок.

Слова повисли в сыром воздухе сеней, как осенние листья, медленно опадающие на землю. Где-то за стеной глухо мыкнула корова, соскочила с цепи собака и залилась лаем на проезжающую мимо телегу. А в сенях стояла звенящая тишина, в которой было слышно, как капает вода с крыши да как тяжело, с надрывом, дышит дочь.

Марфа медленно выдохнула, хотя внутри у неё всё сжалось в тугой узел, готовый лопнуть. Она подошла к дочери и взяла её холодные руки в свои, шершавые от работы, от земли, от жизни.

— Я знаю, дочка, — тихо сказала она. — Я уже несколько дней знаю.

Аля вздрогнула, дернулась, хотела что-то сказать, но губы её предательски задрожали, и она разрыдалась, уткнувшись лбом в материнское плечо, как в детстве, когда мир казался слишком большим и слишком страшным.

— Мамочка, прости меня! Я не знаю, что делать! Я боюсь! Я ничего к нему не чувствую! — слова вырывались из неё всхлипами, перемежаясь с рыданиями, которые сотрясали её худенькое тело. — Глеб говорит — рожать, мы поженимся, всё хорошо. А я… я смотрю на себя в зеркало и вижу урода! А внутри он толкается, и мне кажется, что там чужой, чужой! Что со мной не так, мама? Почему все бабы радуются, а я хочу сбежать на край света?

Марфа гладила дочь по спине, по спутанным волосам, чувствуя, как дрожит её худенькое тело, как бьётся под ладонью сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. Сердце разрывалось на части, но она держалась. Матери всегда держатся. Потому что если не они — то кто?

— Тш-ш-ш, тихо, тихо, Аленька, — шептала она, и голос её был мягким, как тёплое молоко. — Не кори себя. Это гормоны играют, страх. Ты просто устала, накрутила себя.

— Нет, мама! — Аля отстранилась, вытирая мокрое лицо ладонями. — Ты не понимаешь! Я его не люблю! Этого ребёнка! Я знаю, я плохая, я чудовище, но я ничего не могу с собой поделать! Я думала — уйду в роддом и оставлю там. Сдам в дом малютки. Не мучайся, мол, и сама не мучайся. Не нужен он мне! Совсем не нужен!

Марфа похолодела. Она смотрела на дочь и видела перед собой не взрослую девушку, почти жену, а маленькую девочку, которая когда-то так же плакала у неё на плече из-за разбитой коленки. Только сейчас рана была глубже, и никакой зелёнкой её не залить, никаким пластырем не заклеить.

— Дурочка ты моя, — выдохнула Марфа, и в голосе её была такая боль, такая любовь, что Аля вздрогнула. — Глупая ещё совсем, маленькая. Думаешь, я твоих братьев сразу полюбила? Когда Ванька первый родился, я на него три дня смотреть боялась. Маленький, сморщенный, орёт… А мне двадцать лет всего было. Тоже думала — всё, не моё, не могу, чуждый какой-то. А потом ничего. Пришла любовь-то. Сквозь пелёнки, сквозь бессонные ночи, сквозь колики эти. Пришла и накрыла с головой. И у тебя придёт.

— А если нет? — всхлипнула Аля. — Если я так и не смогу? Если я пустая внутри? Мне его даже на руки брать страшно будет. Противно.

— Так давай договоримся, — Марфа взяла лицо дочери в ладони и заставила смотреть себе в глаза. Взгляд у Марфы был тяжёлый, гипнотический, такой, от которого даже подвыпившие мужики в правлении прятали глаза. — Ты главное роди, дочка. Роди здоровеньким. А если не придёт к тебе любовь — я его подниму. Мы с отцом поднимем. Он наш внук, не чужой. Одного подняли, и этого поднимем. Не смей даже думать про казённый дом. Поняла меня?

Аля смотрела на мать расширенными глазами. В них плескалось недоверие, надежда и стыд — всё смешалось, как краски на палитре.

— Мама… ты правда… ты сможешь? А как же Паша? Ваня? У них свои семьи, а ты тут с чужим ребёнком?

— Чужих детей, Аля, не бывает, — твердо сказала Марфа. — Это мы сейчас так говорим — внук. А родится — станет он мне роднее родного. Как ты когда-то. И братьям твоим он родным будет. Не переживай. Иди, умойся. И Глебу своему ничего не говори про эти глупости. Мужики такого не понимают. Они думают, раз зачал — значит, готовый отец, с чувствами, с эмоциями. А у нас, у баб, всё сложнее.

Аля кивнула, вытирая слёзы подолом платья, и ушла в дом. А Марфа ещё долго стояла в сенях, глядя на мокрую улицу, на серое небо, на голые ветки берёз, которые качались под ветром, словно руки, тянущиеся к небу. Ей вспомнилось вдруг своё прошлое — далёкое, затянутое туманом, но всё ещё живое, всё ещё ноющее. Как она сама когда-то, много лет назад, в другой жизни, в другом городе, с такими же круглыми от ужаса глазами прижимала к себе трёх перепуганных сыновей и ждала, когда пьяный муж перестанет колотить кулаками в дверь. Как тётка, сестра отца, единственная родная душа, сказала тогда по телефону: «Приезжай, Марфа. Худо будет — приезжай. Не дай бог детей покалечит». И она приехала. С тремя пацанами и котомкой. И выжила. И встретила Егора, и родила Алю.

«Ничего, — подумала она, глядя на блеклое небо. — Всё перемелется. И эта перемелется».

Часть вторая. Время собирать камни
Месяц пролетел как один день — быстро, незаметно, словно и не было его. Аля с Глебом уехали в город расписываться и устраивать быт в съёмной квартире. Перед отъездом Аля как-то странно смотрела на мать, словно хотела что-то сказать, но так и не решилась — только обняла крепко, до хруста в костях, и убежала к машине, не оглядываясь. Марфа делала вид, что ничего не замечает. Она знала: дочь должна пройти этот путь сама. Её дело — быть рядом, подставить плечо, если споткнётся.

Клавдия, как и ожидалось, разнесла весть по деревне за три дня. Версии множились, как грибы после дождя. По одной — Алю «обрюхатили» и теперь «пристроили» к жениху, который вовсе и не жених, а так, проходимец. По другой — Глеб — тайный миллионер, и Аля специально «залетела», чтобы охмурить его. По третьей — самой фантастической — Аля и не беременна вовсе, а больна неизлечимо, и мать скрывает это, чтобы жених не сбежал.

Марфа на сплетни внимания не обращала — привыкла уже, что деревенская жизнь без пересудов не бывает. Только раз, встретив Клавдию у колодца, сказала ей тихо, но так, что у той ведро из рук едва не выпало:

— Ты, Клавдия, языком своим метёшь, а того не знаешь, что слова — они как бумеранг. Захочешь внукам счастья, а оно мимо пролетит, потому что все добрые пожелания ты на чужих детей истратила.

Клавдия тогда побледнела, перекрестилась и неделю ходила молча, даже во двор лишний раз не высовывалась — всё боялась, что Марфа ещё что-нибудь скажет, такое, что потом аукнется.

А Марфа жила своей жизнью. Корова, огород, куры, хозяйство — всё это требовало рук, времени, сил. Егор с утра до ночи пропадал в гараже или в поле. Сыновья звонили по очереди: Ваня из-под Мурманска, где служил и остался, Паша из райцентра. Оба о сестре знали, оба переживали. Паша даже приезжал, привозил гостинцев и долго сидел с матерью на кухне, пил чай и говорил:

— Мам, ты это… если что, я всегда помогу. У меня Зинка с девчонкой сидит, она не против, если надо будет с мелким понянчиться. Ты только скажи.

Зимой Аля звонила часто. Голос у неё становился то радостным, то снова тревожным. Она рассказывала, как Глеб мастерит кроватку, как они выбрали имя — Коля, в честь Глебова деда. А потом вдруг замолкала и шептала в трубку:

— Мам, он пинается. Сильно. Мне больно. И опять противно. Я на животик свой смотрю и не могу привыкнуть. Что со мной?

Марфа терпеливо повторяла одно и то же: потерпи, родишь — всё пройдёт. А сама молилась по ночам. Не в церковь — до церкви было далеко, да и не ходила она особо. Молилась просто так, глядя в тёмное окно на холодные звёзды. Просила одну милость: чтобы у дочки проснулось сердце.

В феврале ударили лютые морозы. Вода в колодце замёрзла, пришлось топить снег. Егор простудился, слег с температурой. Марфа выбивалась из сил, бегая и по хозяйству, и за мужем. А ровно в ту ночь, когда начались схватки у Али, Марфа проснулась от дикой боли в пояснице. Села на кровати, ошалело хлопая глазами. Егор заворочался рядом, спросил спросонья:

— Ты чего?

— Не знаю, — прошептала Марфа. — Спи, Егор. Показалось.

Она выпила воды, полежала, но боль не уходила. Тянущая, ноющая, как перед самыми родами. «Неужто климакс так начинается? — подумала Марфа. — Или правда магия какая?»

Утром позвонил Глеб. Голос у него был счастливый и слегка растерянный:

— Марфа Игнатьевна, Аля родила! Ночью! Мальчик, три восемьсот, пятьдесят шесть сантиметров! Всё хорошо, она спит!

Марфа опустилась на табуретку. Ноги стали ватными. Поясница тут же перестала болеть, как будто рукой сняло.

— Сын, — выдохнула она. — Глеб, ты это… передай ей, что я скоро приеду. Как только дороги расчистят.

— Она сама вам звонить хотела, — сказал Глеб. — Но врачи сказали, пусть отдохнёт. Там такое было, Марфа Игнатьевна, вы не представляете! Как она кричала, когда родила! «Глеб, — говорит, — у него глаза открыты! Руки, ноги — всё есть! Он человек!»

— Человек, — эхом отозвалась Марфа. — Конечно, человек.

Три дня она ждала звонка. Три дня места себе не находила. Егор ворчал:

— Да перестань ты метаться, как угорелая. Позвонит — значит, всё хорошо.

— А если нет, Егор? — Марфа в упор посмотрела на мужа. — Если не проснулось в ней ничего? Что тогда?

— Тогда так, как ты решила, — просто ответил Егор. — Ты у нас главная. Ты и решишь.

На третий день вечером раздался звонок. Марфа схватила трубку, прижала к уху и замерла.

— Мама! — голос Али был звонкий, как колокольчик, и счастливый до безумия. — Мамочка, ты не представляешь! Я держу его! Я кормлю! У него пальчики, мама, маленькие-маленькие, и ноготочки, как бусинки! И глаза — синие-синие, на Глеба похож! И он пахнет!

— Чем пахнет, дочка? — срывающимся голосом спросила Марфа.

— Солнцем! — выпалила Аля. — И молоком! И ещё чем-то таким… моим! Мама, я люблю его! Я так люблю, что умереть можно! Я каждую складочку его целую, каждую секундочку смотреть на него готова! Ты была права, мама! Оно пришло! Оно накрыло!

Марфа молчала. По щекам текли слёзы, падали на фартук, на руки, сжимающие трубку.

— Мама, ты слышишь меня? — забеспокоилась Аля. — Мам, ты чего?

— Слышу, дочка, слышу, — наконец выговорила Марфа. — Радуюсь я. За тебя радуюсь. За него. За всех нас.

— Мама, приезжай скорее! Я хочу, чтобы ты его увидела! Он такой смешной, морщит носик, когда кушать хочет! И спит, и улыбается во сне!

— Ангелы снятся, — сказала Марфа. — Им, маленьким, всегда ангелы снятся.

Они поговорили ещё с полчаса. Аля говорила без умолку, перескакивая с одной темы на другую: как они назвали Колей, как Глеб боится брать на руки, как медсёстры в роддоме смеялись над её восторгами. «Ты, говорят, Панкратова (это она по Глебу теперь Панкратова), рожать рожала, а теперь удивляешься, что человек родился. А я и правда удивляюсь, мама! Это же чудо!»

Когда разговор закончился, Марфа положила трубку и долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Потом встала, накинула тулуп и вышла во двор. Морозный воздух обжёг лицо, звёзды висели крупные, яркие, почти над самой головой.

— Спасибо, — прошептала Марфа, глядя в небо. Кому спасибо — она и сама не знала. Просто спасибо.

Часть третья. Испытание счастьем
Коле шёл второй месяц, когда Аля с Глебом приехали в Светлые Ключи на первые смотрины. Глеб вёл машину осторожно, объезжая ухабы, а Аля сидела сзади, прижимая к себе маленький свёрток, из которого торчал кружевной чепчик.

Марфа ждала их у калитки, не в силах усидеть в доме. Егор хмурился и курил на крыльце, делая вид, что его это всё не касается, но сам то и дело посматривал на дорогу.

Когда машина остановилась, Аля выскочила первая, ловко, несмотря на недавние роды, и кинулась к матери.

— Мама! Ну где же ты? Иди скорее!

Марфа подошла, глядя на маленький свёрток в руках дочери. Аля осторожно отогнула край одеяльца, и Марфа увидела его. Маленькое личико со спящими глазками, крошечный носик пуговкой, нежные щёчки.

— Бери, мама, бери! — Аля сунула ей в руки тёплый, пахнущий молоком и детским мылом свёрток. — Подержи внука!

Марфа опешила. За свою жизнь она держала на руках троих сыновей и дочь, но сейчас, когда ей передали это крошечное тельце, у неё перехватило дыхание. Коля во сне чмокнул губами, смешно наморщил носик и снова засопел.

— Лёгкий-то какой, — прошептала Марфа. — Совсем пушинка.

— Два месяца всего, — улыбнулся Глеб, подходя и обнимая Алю за плечи. — Ещё расти и расти.

— Вырастет, — уверенно сказала Марфа. — С такими родителями да с такой бабкой — как не вырасти?

Они прошли в дом. Егор, напустив на себя суровость, долго рассматривал внука, потом не выдержал, ткнул корявым пальцем в крошечную ладошку. Коля тут же ухватился за палец и не отпускал.

— Во, силён! — довольно крякнул Егор. — Будет мужик!

Вечером, когда Коля уснул в зыбке, которую Егор смастерил ещё до рождения дочери, все сидели за большим столом. Глеб рассказывал про работу, Аля поддакивала и сияла. Марфа смотрела на дочь и не узнавала её. Куда делась та бледная, испуганная девушка, которая рыдала у неё на плече всего полгода назад? Сейчас перед ней сидела молодая женщина, мать, с ясным взглядом и спокойной, уверенной улыбкой.

— Мам, а помнишь, я тебе говорила… ну… — Аля запнулась, покосилась на Глеба, но тот разговаривал с Егором и не слышал. — Про инстинкт?

— Помню, дочка, — тихо сказала Марфа.

— Он есть, — горячо зашептала Аля, подаваясь вперёд. — Знаешь, какой он сильный? Я когда кормлю, я вообще ничего вокруг не вижу. Только его. И если он заплачет где-то в другой комнате, у меня молоко само течёт. Я чувствую его на расстоянии, мама! Это правда, я раньше смеялась над этим, а теперь знаю — это так.

— Я знаю, дочка, — улыбнулась Марфа. — Я всегда знала.

Утром Аля проснулась от плача. Вскочила, кинулась к зыбке, но Коля уже не плакал. Он сидел на руках у бабушки, которая ходила с ним по горнице и напевала что-то старинное, грустное и светлое одновременно.

— Мам, дай я сама, — Аля протянула руки.

— Успеешь, — отмахнулась Марфа. — Я тут с вами завтра уеду, нарадоваться не могу. Иди умойся, завтрак на столе.

Аля ушла в сени умываться ледяной колодезной водой, а когда вернулась, застала странную картину. Мать сидела на табуретке, Коля лежал у неё на коленях, а она, склонившись, разглядывала его с каким-то благоговейным страхом.

— Мам, ты чего?

— Глаза у него, — тихо сказала Марфа. — Твои, Аля. Точь-в-точь твои. И нос Глебов, и подбородок, а глаза — твои. Как я сразу не заметила.

— Конечно, мои, — рассмеялась Аля. — Я же рожала.

— Не в том дело, — Марфа покачала головой. — Просто… Чудо это всё. Сплошное чудо.

К вечеру пришла Клавдия. Пришла не с пустыми руками — принесла банку сметаны и десяток яиц. Стояла на пороге, переминалась с ноги на ногу, заглядывала в горницу, где на кровати ворочался проснувшийся Коля.

— Марфа Игнатьевна, прими угощение, — залебезила она. — Для молодой мамочки, для силов. Пусть поправляется.

— Спасибо, Клавдия, — Марфа взяла банку и яйца. — Проходи, чай пить будем.

Клава прошла, села на краешек стула, вытянув шею в сторону кровати. Коля уже вовсю гулил, размахивая ручками.

— Можно глянуть-то? — робко спросила Клава.

— Глянь, — разрешила Марфа.

Клава подошла к кровати, наклонилась над ребёнком. Коля уставился на неё серьёзными, немигающими глазами и вдруг улыбнулся беззубым ртом.

— Ой, батюшки! — всплеснула руками Клава. — Улыбается! Мне улыбается! Ах ты, лапушка! Ах ты, хороший! Глазки-то какие, мать честная, чистые, как небо!

— Нравится? — спросила Аля, входя в комнату.

Клава обернулась, и на глазах у неё блеснули слёзы.

— Красивый у тебя сын, Аленька, — сказала она тихо, без обычной своей причитающей интонации. — И счастливый. По глазам видно — счастливый. Мамку чует. А я… я это… за языком своим старым не уследила. Ты уж прости меня, Христа ради, если что не так. Петька мой тоже вон один растёт, без отца, мать на работе сутками. Я его балую, а сама такая же языкастая. Прости.

Аля растерянно посмотрела на мать. Марфа чуть заметно кивнула.

— Бог простит, Клавдия Степановна, — сказала Аля. — Садитесь чай пить.

Они сидели за столом вчетвером, пили чай с вареньем, и Коля гулил в своей кроватке, и за окном догорал холодный февральский закат, и было в доме тепло и спокойно. Клавдия рассказывала про Петьку, про его успехи в школе, про то, как он мечтает стать лётчиком. Аля слушала и понимала вдруг, что Клавдия — просто одинокая бабка, которая от одиночества и лезет в чужие жизни. Не со зла, а от тоски.

Поздно вечером, проводив Клавдию, Марфа вышла на крыльцо покурить. Курила она редко, только когда нервы совсем сдавали. Аля вышла следом, закутавшись в большой пуховый платок.

— Мам, а ты как тогда поняла, что любишь нас? — спросила она, глядя на звёзды.

— Да как… — Марфа затянулась и выдохнула дым в морозный воздух. — Когда Ванька маленький был, я молодая, глупая была. Тоже не сразу поняла. А потом как-то он заболел, температура под сорок, я ночь не спала, компрессы меняла, молилась всем богам, каких знала. И вдруг смотрю на него, на красного всего, на несчастного, и думаю: да я за него жизнь отдам, не задумываясь. Вот тут и поняла. Это не инстинкт, Аля. Это любовь. Она всегда приходит через боль и через заботу. Через бессонные ночи, через страхи, через усталость. По-другому не бывает.

— А у меня так сразу, — Аля улыбнулась. — Как только я его увидела. И даже не сразу увидела — услышала. Он как закричал первый раз, и у меня сердце остановилось, а потом как понеслось! Я думала — разорвётся.

— Значит, твоё сердце готово было, — сказала Марфа, туша окурок в жестянке с песком. — Значит, ты сама его ждала, просто боялась себе признаться. А страх — он дурак. Его гнать надо.

В доме заплакал Коля. Аля встрепенулась, но Марфа остановила её:

— Сиди. Я сама. Ты ещё насидишься с ним.

Она ушла в дом, а Аля осталась на крыльце, глядя на звёздное небо и слушая, как за стеной мать успокаивает внука, напевая ту самую старинную песню. И было в этой песне что-то такое древнее, материнское, что передавалось от бабки к матери, от матери к дочке, через века, через войны, через радости и горести. Песня о том, что жизнь продолжается. Что смерть — это не конец. Что пока на земле есть женщины, способные любить вот так, просто, безоглядно, наотмашь, — мир будет стоять.

Эпилог. Песня, звучащая в вечности
Прошло много лет. Коля вырос, закончил школу, уехал в город учиться на врача, как и хотел. Аля с Глебом жили душа в душу, и смеялись иногда, вспоминая те страхи, что были в начале пути. Марфа Игнатьевна состарилась, но не сдавалась. Всё так же держала хозяйство, всё так же пекла пироги по воскресеньям, всё так же ждала в гости детей и внуков. Егор, её верный Егор, уже плохо ходил, но всё равно каждое утро выползал на крыльцо, садился на лавочку и смотрел на дорогу — не едут ли?

Clavdie Stepanovna a dit qu’elle était sur son désir. Avant que le marché ne s’occupe de vos affaires. Le maréchal est bien, bien sûr. Чего уж там. Petьka, Clavdin внук, стал военным лётчиком, приезжал в деревню редко, но всегда заходил к Марфе Игнатьевне, привозил гостинцы, помогал по хозяйству. Она ему как вторая бабка стала.

À Colia, en arrivant sur les canicules, je lisais avec ton bébé sur le gâteau et je l’utilisais. C’est pour ça que l’un des trois voyages de ma femme, c’est pour ça qu’Egora a joué, c’est pour ça que tout est arrivé à son poste, потому что в роддом не успели довезти.

— Bab, que es-tu en train de voir? — спросил он однажды.

—Verю, Коля, — ответила Марфа, глядя на закат. — Только судьба — она не пряник, который тебе с неба сбросили. C’est exactement ce que tu penses. Je peux le faire, je peux l’ouvrir, je peux l’accepter et le faire. Главное — не останавливаться. Je l’aime. Любить тех, кто рядом. Тогда и судьба будет добра.

Il s’agit d’un produit que vous pouvez utiliser :

— Ma mère m’a dit, qu’est-ce que je n’ai pas trouvé à l’hôtel ? Qu’est-ce que tu as fait?

— Рассказывала, — кивнула Марфа. — А ты на неё зла не держи. Она молодая была, глупая, испуганная. А как увидела тебя — так и пропала. L’amour est grand pour toi. Êtes-vous prêt à le faire?

— Чувствую, баб, — Коля улыбнулся. — Я всё чувствую.

Il s’agit d’une question qui vous permettra de trouver la solution idéale pour l’endroit, qui ne sera pas dans l’or et dans les bagages. Il s’agit de la femme de Corova, Laila Sobaka, qui a participé à un voyage romantique et à un déroulement de la fête. Mon fils est tout à fait à la hauteur. En fait, dans ce cas-ci, c’est mon chemin et mon bol, je ne veux pas que l’amour soit là. Простая, земная, материнская любовь, которая, как та самая песня, звучит вечности.

Je vais bientôt vous dire que c’est une chose — жив человек.

Сейчас Коля — уже сам отец. Il n’y a pas de fille, qui a rencontré Marfoy dans ses affaires. Alors, on s’est rendu compte qu’il s’agissait d’un vêtement, d’un gâteau, d’un gâteau, mais ce n’est pas un verre qui s’ouvre au bébé. Вспомнил, как мама кричала в роддоме: «У него глаза открыты!» Il s’est avéré que la petite fille était en contact avec les enfants et était gouvernée par les anges.

À ce moment-là, je me suis retrouvé avec votre petit garçon en train de le dire, de manière appropriée et précise : nous ne l’avons pas fait. Dans tous les domaines, dans toute la société, dans tous les domaines, il y a des obstacles à cela. C’est ce qui est le moins cher pour vous, ce qui vous permet de ne pas acheter de nourriture et de vous aider à le faire.

— Папа, — шепчет его жена, заглядывая через плечо, — ты чего ?

— Ничего, — отвечает Коля. — Просто думаю, как сильно я её люблю.

— Это только начало, — улыбается жена. — Дальше будет ещё сильнее.

— Я знаю, — кивает Коля. — Мне бабушка рассказывала.

Et bien, au cours de la semaine dernière, il y a de nombreux jours. De la même manière, les vidéos de Marfou sur le bébé ont été nombreuses à venir. La même chose est qu’ils ont dit: «Спасибо». Они всё помнят. C’est vrai, et toujours, et maintenant. Cela dit, ce n’est pas votre amour. Il y a des enfants, des enfants, des enfants. À l’époque où une nouvelle femme se trouvait, elle s’est rendue dans ce monde avec des verres ouverts et du sang.