Она думала — вдова. Он вернулся. Пришлось выбирать

Никто в станице Верхние Холмы
Часть первая. Alors, pour le moment,
Nikto dans la position de Holm ne peut pas vraiment s’en soucier, mais il s’agit d’une question. En 1948, lors de la dernière promotion de l’octobre 1948, dans le petit dôme des maisons d’Agaфь, le plus grand magasin d’aujourd’hui из-за дурной славы, зажёгся свет.

Les vêtements pour femmes avec des sérums en verre et des semi-maladies, spécialement pour votre téléphone, peuvent être utilisés pour crème словно призрак. Pour beaucoup de colola, notre eau est du colo et je n’ai pas pu mettre de verre dans mon casier. Люди шептались: где отец парнишки? Сгинул на фронте под Кёнигсбергом? Est-ce que c’est le singulier des grands staliniens? Il y a quelque chose qui dit que vous vous occupez du travail, mais vous ne pouvez pas vous empêcher de le faire.

Clavdy Pavlovna, dans son projet “Ведомость”, n’a rien à voir avec lui et son chien, mais ce que vous avez à faire est de le tuer. je ne peux pas. L’homme s’est mis en route pour la première fois, avant de commencer.

— Eh bien, Egor Michael, — avant que la pièce ne soit placée dans le placard, je l’ai acheté et je l’ai acheté. — Vous m’avez tout compris, qu’est-ce que le contingent d’Agafine a prévu ?

Le président Egor Mikhaïlovitch Krupenin, des hommes avec des lunettes, l’ont fait. Clavdis sur l’incontournable : vous faites des bébés comme des Britanniques, une fantaisie — qui est votre société.

— Merci, Clavdie Pavlovna. Qu’est-ce que c’est que Baba ?

— Да будет тебе! — Клавдия бесцеремонно уселась на табурет. — Та, что с пацаном. Приехала — и ни «здрасьте», ни «до свиданья». Муж где? В бегах? Или, может, из ссыльных? Нам тут врагов народа селить не велено!

Крупенин тяжело вздохнул, отодвинул ведомости.

— Ты, Клавдия, язык-то попридержи. Это новый ветфельдшер. Прислали нам по разнарядке из крайцентра. Фамилия — Смирнова. Муж у неё — герой, погиб подо Ржевом. Поняла? Нечего тут носом землю рыть.

— Герой, говоришь? — Клавдия прищурилась, не веря ни единому слову. — А чего ж она тогда шарахается от людей, как волчица? Геройские жёны обычно наоборот — гордые, на виду.

— А потому что горе у человека! — рявкнул Крупенин, теряя терпение. — Ты вот лучше скажи: кто корову твою лечить будет, если Наталья померла? Она? Вот и отстань. Иди, Клавдия, а то припишу тебе наряд на окопы для картошки — будешь языком трепать стоя.

Клавдия, поджав губы, выскользнула за дверь. Но осадок остался. Она чуяла: тут что-то нечисто.

Крупенин же, оставшись один, с силой потёр лицо ладонями. Он вспомнил ту встречу месяц назад. Город, районная ветлечебница, куда он приехал выбивать хоть какого-то специалиста. Там ему и попалась на глаза эта женщина. Она не просилась, она просто сидела в коридоре с затравленным взглядом. И в этом взгляде он узнал то, что видел однажды у своей двоюродной сестры, когда ту забирали «стукачи» по ложному доносу.

Потом был разговор на лавочке у вокзала. Она плакала, сжимая в кулаке мокрый платок, и говорила шёпотом, оглядываясь. Звали её Тамара. Муж, Нодар, работал главным инженером на маслозаводе. Его взяли ночью три месяца назад. Обвинили во вредительстве — якобы он умышленно портил продукцию. А на самом деле просто отказался давать взятку новому начальнику из райкома. Она чудом успела уехать с сыном к дальней родственнице, но та испугалась и выгнала. Денег не было. Жить было негде.

Крупенин тогда слушал и думал: «Эх, мать честная, до чего жизнь людей ломает». И решился. Рискнул. Сделал ей липовые документы на фамилию погибшей на фронте дальней родственницы Смирновой. Риск был огромный — за подлог можно было и самому срок схлопотать. Но не мог он иначе. Слишком свежа была память о сестре, которую он не сумел защитить.

Часть вторая. Корни
Тамара, которую в станице теперь звали Таисьей Смирновой, быстро поняла: здесь, в Верхних Холмах, выживание зависит не от документов, а от умения работать. Её золотые руки, помнившие городских породистых собачек и цирковых лошадей, здесь пригодились для коров, овец и кур.

Она мыла окна в доме Агафьи, вглядываясь в мутное стекло, за которым простирались голые холмы. Сердце её разрывалось от тоски по мужу, Нодару. Где он сейчас? Жив ли? В тот страшный вечер, когда за ним пришли, он успел шепнуть ей: «Беги, Тома, спасай Гиви. Я выдержу. Только знай: я не виноват».

Она верила ему. Верила, как в Бога. И эта вера помогала ей вставать по утрам, топить печь, варить похлёбку и идти на ферму, где её уже ждали с надеждой: «Наша Смирниха вылечит, она с подходом».

Сын, Гиви, которого здесь звали Гришей — чтоб не отсвечивало кавказское имя, — быстро освоился. Деревенские мальчишки сначала дичились, но потом приняли, увидев, как ловко он лазает по деревьям и не плачет, когда получает сдачи.

Одна беда — от местных мужиков отбою не было. Солдатка, молодая, статная, с руками — золото. Но Таисья носила чёрный платок, словно приросший к голове, и на все ухаживания отвечала ледяным молчанием. Особенно докучал местный кузнец и плотник Савелий Коржов. Мужик он был видный, руки — крюки, дом — полная чаша, после войны вдовый. Он к ней подходил с разных сторон: то дровишек подкинет, то Гришку учит рубанок в руках держать.

Как-то вечером, в сумерках, Таисья вышла на крыльцо и нос к носу столкнулась с Савелием. Он сидел на завалинке, крутил в руках цигарку.

— Чего тебе, Савелий? — устало спросила она.

— Да вот, Таисья, думаю, — он поднял на неё тёмные, серьёзные глаза. — Ты мне скажи прямо. Чего ты от людей хоронишься? Гришка твой сегодня ляпнул, что у него «папка в городе остался». А ты говорила — погиб твой муж.

У Таисьи внутри всё оборвалось. Сердце забилось где-то в горле.

— Малое дитя, что с него взять? — тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Фантазирует. Отца он не знал, я на сносях была, когда война началась. А тот человек, про которого он… был один, приютил нас после войны. Добрый человек. Но это не муж мне был. И нет его больше.

Савелий слушал, не перебивая, и в его глазах плескалась такая тоска, что Таисья отвернулась.

— Врёшь ты всё, Таисья, — тихо, но твёрдо сказал он. — Не умеешь ты врать. Глаза у тебя — как у подранка. Но я не лезу. Не хочешь — не говори. Я одно скажу: устал я уже один. И дети мои без матери маются. А ты… ты мне сердце пронзила. И плевать мне, кто ты и откуда. Будь со мной.

Он встал и, не дожидаясь ответа, ушёл в темноту.

Таисья простояла на крыльце до полуночи. Она думала о Нодаре. О его мягких, сильных руках. О его смехе. О том, как он носил её на руках. А потом представила Савелия. Грубоватого, прямого, надёжного, как этот старый плетень. Он был из другой жизни — простой и понятной, как полено в печке. И в этой простоте было что-то дьявольски притягательное: успокоение, защита, забвение.

Часть третья. Удар
Шли месяцы. Таисья смирилась с жизнью в станице. С Крупениным они виделись редко, и каждый раз в его взгляде читалась немая мольба: «Молчи. Не подведи». Она и молчала.

Связь с прошлым держала через старушку Варвару, ту самую, что приютила её первое время в городе. Варвара получала письма от Клавдии Ивановны — той самой подруги, что взяла на себя смелость писать Нодару в лагерь. Ответы приходили скупые, официальные, но они были. Они значили: он жив. Он дышит.

А потом пришёл тот страшный день.

Таисья, как обычно, зашла к Варваре, привезя ей мешочек картошки и банку молока. Старушка встретила её необычно — суетливая, с красными глазами, прятала взгляд.

— Что случилось, Варвара Тихоновна? — похолодела Таисья. — Нодар? Говорите!

Варвара молча протянула ей жёлтый конверт с казённым штампом. Там было написано казённым, равнодушным языком: «Ваш адресат, Нодар Георгиевич Мгеладзе, скончался 15 марта 1949 года от крупозного воспаления лёгких. Место захоронения — поселковое кладбище спецпоселения „Сосновка“».

Таисья не закричала. Она медленно осела на стул, прижимая бумагу к груди. Мир померк. Та маленькая искорка надежды, которая теплилась в ней все эти годы, погасла. Она осталась одна. По-настоящему одна.

На обратном пути в станицу она не помнила дороги. А через месяц пришла ещё одна новость: не стало Клавдии Ивановны — сердце не выдержало.

Таисья ушла в траур с головой. Она перестала замечать Савелия, его подарки, его взгляды. Он, видя её состояние, отступил, терпеливо ждал.

Шло время. Гришка рос, требуя мужского внимания. Крыша в доме Агафьи прохудилась, дрова надо было колоть, воду таскать. И однажды Гришка, глядя на мать своими тёмными, как у отца, глазами, сказал:

— Мама, а давай дядя Савелий с нами жить будет? Он хороший. И Анютка его по тебе скучает.

Таисья вздрогнула. Анютка — дочка Савелия, которую тот воспитывал один. Девочка часто забегала к ним, тянулась к Таисье.

— Глупости, сынок, — слабо возразила она.

Но Гришка был настойчив. Да и сердце её, израненное, измученное одиночеством, начало понемногу оттаивать. Савелий не лез с признаниями, он просто был рядом. Чинил, помогал, молчал. И его надёжность была как наркотик.

Через два года, когда Гришке пошёл десятый, она согласилась. Они расписались в сельсовете, без гостей, без платья. Таисья переехала в дом Савелия, прижимая к груди иконку, которую когда-то давно подарила ей мать, и письма Нодара, которые Варвара когда-то передавала ей.

С Савелием она родила дочку, назвали Машенькой. Жизнь вошла в мирное русло. Савелий души не чаял в жене, носил на руках, баловал. Но по ночам, думая, что муж спит, Таисья иногда доставала старые письма и плакала в подушку. Савелий делал вид, что спит. Он знал. И терпел. Он надеялся, что время лечит.

Часть четвёртая. Призрак
Машеньке шёл четвёртый год. Жизнь текла размеренно, как вдруг солнечным сентябрьским днём Таисья возвращалась с фермы и услышала за спиной надтреснутый голос:

— Тома!

Она замерла. Это имя здесь никто не знал. Обернулась. На дороге стояла Варвара Тихоновна, бледная, с трясущимися руками.

— Варвара Тихоновна? Вы? Как вы здесь? Что-то случилось?

Варвара подошла ближе и схватила её за руку:

— Тома, милая, он вернулся. Нодар вернулся.

Земля ушла из-под ног. Таисья схватилась за столб.

— Как вернулся? Он… он же умер…

— Ошибка! Ошибка вышла! — запричитала старушка. — Там, в лагере, с ним в больнице лежал его тёзка. Тот умер, а документы перепутали. Нодар Георгиевич выжил. Его по амнистии отпустили. Он сейчас у меня. Ждёт тебя.

В голове Таисьи гудело. Жив. Её Нодар жив. Она сейчас же должна бежать к нему! Бросить всё! Но тут же в сердце вонзилась ледяная игла: а Савелий? А Машенька? А Гриша, который уже считает Савелия отцом? Гриша, который ненавидит ложь больше всего на свете, потому что сам жил во лжи столько лет?

Весь вечер она ходила сама не своя. Савелий заметил.

— Ты чего, Тая? Случилось чего?

— Варвара Тихоновна приехала, — выдохнула она, радуясь возможности сказать хоть часть правды. — Совсем старенькая стала. Я завтра съезжу, помогу ей, окна помою, а то холода скоро.

Савелий нахмурился, но спорить не стал. Он чувствовал: что-то не так. Таисья никогда не смотрела такими безумными глазами.

На следующий день она была в городе. Дрожащей рукой открыла дверь Варвариной квартиры.

Он стоял в прихожей. Похудевший, седой, с глубокими морщинами у рта. Но глаза… его глаза, карие, лучистые, смотрели на неё с той же любовью. Таисья бросилась к нему, и они замерли в объятиях, боясь разжать руки и снова потерять друг друга.

Он рассказывал ей всё: про холод, про голод, про работу в лесу, про предательство, про то, как чуть не умер, и как мысль о ней и сыне спасала его. А она молчала, прижавшись к его груди, и сердце её разрывалось на части.

Потом, когда первые эмоции утихли, он спросил:

— А где Гриша? Почему ты не взяла его?

Таисья опустила глаза.

— Нодар… Я должна тебе кое-что сказать.

Она рассказала всё. Про поддельные документы, про Крупенина, про страшное письмо о смерти, про Савелия, про Машеньку. Нодар слушал, и лицо его каменело.

— Ты вышла замуж? — переспросил он глухо. — У тебя есть дочь от другого?

— Я думала, ты мёртв! — воскликнула она. — Я столько лет тебя ждала, оплакивала!

Он встал, подошёл к окну. Долго молчал. Потом обернулся, и в его глазах стояла боль.

— Я понимаю. Понимаю головой, Тома. Но сердцем… Сердцу нужна ты. И сын. Гриша — мой сын. И он должен знать правду. И жить со мной. Я не отниму тебя у того мужика, если ты его любишь. Но сына я хочу видеть.

Таисья молчала. Она не знала, любит ли Савелия. Она привыкла к нему. Он был её берегом. Но Нодар… Нодар был её первой, выстраданной, единственной любовью.

Они встречались тайно несколько недель. Таисья придумывала предлоги, чтобы ездить в город. Нодар снял угол, устроился работать грузчиком. Ждал. Он был нежен с ней, говорил, что готов принять её и Машеньку, что всё наладится. Но однажды, гуляя по парку, они столкнулись с невысоким, юрким мужчиной в старомодном пальто.

— Ба! Какие люди! Нодар Мгеладзе! — мужчина осклабился.

— Пошли, Тома, — Нодар дёрнул её за руку, лицо его потемнело.

— А это, видать, супруга? — не отставал мужчина. — Что ж вы так быстро? Не хотите вспомнить старые деньки, Нодар Георгиевич? Как вы с новым начальником маслозавода договаривались? А?

— Заткнись, Шлыков! — рявкнул Нодар.

— Да я ничего, я ж так… — засмеялся мужчина и исчез.

Таисья похолодела.

— Нодар, кто это? О чём он?

— Бывший сотрудник. Завистник. Не обращай внимания.

Но осадок остался. Она впервые заметила, что Нодар как-то странно реагирует на вопросы о прошлом. Что он ничего не рассказывает о своей работе, о том, что было до ареста. А когда она спросила, откуда у него деньги на съёмную квартиру, он резко оборвал разговор.

Часть пятая. Разоблачение
В один из своих приездов, оставив Нодара дома — он якобы устал, — Таисья пошла прогуляться по городу и случайно оказалась у здания маслозавода, где когда-то работал Нодар. На крыльце стоял пожилой вахтёр. Она подошла, разговорились.

— А, Мгеладзе, — старик покачал головой. — Хороший инженер был, толковый. Да только жадность подвела. Не с тем связался. Взятки брал с поставщиков масла, крутил левые схемы. Потому и посадили, а не за вредительство. Тот, новый начальник, его и сдал, когда сам на его место захотел. Но Нодар не прост был: он себе на зоне дружков нашёл. Теперь вон вышел — и снова за старое? Вы, барышня, если знаете его, передайте: пусть не лезет, а то ведь и второй раз срок получить можно.

Таисья слушала, и мир рушился во второй раз. Нодар брал взятки? Его посадили не за навет, а за дело? Значит, он врал ей все эти годы? Врал, когда писал письма? Врал, когда клялся в невиновности?

Она не пошла к нему. Вернулась на вокзал и уехала в станицу. Дома, не в силах скрывать правду, она рассказала всё сыну. Гриша-Гиви, которому было уже тринадцать, слушал мать с каменным лицом. Он слишком рано повзрослел, этот мальчик.

— Значит, папа… тот папа, которого я не помню… он был жуликом? — спросил он жёстко. — А Савелий? Савелий нас растил, кормил, учил! И его мы тоже обманывали?

— Гриша…

— Мама, я не хочу его видеть. Этого, из города. Он нам чужой.

Ночью вернулся Савелий. Злой, встревоженный. Он всё знал. В тот день, когда Таисья якобы мыла окна, он поехал в город, видел её с Нодаром в парке, видел их объятия. Он ждал. Он надеялся, что она сама всё расскажет. Не дождался.

— Ты скажешь мне правду? — спросил он, войдя в дом.

И Таисья рассказала. Всё. С самого начала. Про Нодара, про взятки, про его возвращение.

Савелий выслушал молча. Потом подошёл к ней, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Я одно хочу знать, Таисья. Ты его любишь до сих пор?

Она хотела сказать «нет», но язык не повернулся. Перед глазами стоял Нодар — молодой, красивый, тот, за которого она выходила замуж. Но рядом стоял Савелий, с мозолистыми руками и болью в глазах.

— Я не знаю, — прошептала она.

Савелий отпустил её, тяжело опустился на лавку.

— Тогда иди к нему. Разберись. А потом приходи. Если захочешь. Я не держу. Но Машку не тронь. Она моя дочь. И Гриша… Гриша сам решит.

Таисья ушла в ночь. Добралась до города уже под утро. Ворвалась в комнату Нодара.

— Это правда? — спросила она без приветствий. — Ты брал взятки? Ты виноват в том, за что тебя посадили?

Нодар стоял у окна. Долго молчал. Потом повернулся. Глаза его были пусты.

— Да, Тома. Правда. Я брал. Но я делал это для нас! Чтобы ты ни в чём не нуждалась! Чтобы у Гриши было всё! А эти твари… Они просто завидовали.

— Ты… ты лгал мне. Все эти годы. Я оплакивала тебя, я чуть с ума не сошла, я жизнь с другим строила, думая, что ты — святой мученик! — закричала она.

— Я люблю тебя! — закричал он в ответ. — И сейчас люблю! Плевать на взятки, плевать на всё! Мы начнём сначала! Я достану деньги, мы уедем, начнём новую жизнь!

— На какие деньги? — тихо спросила Таисья. — Опять будешь брать? Или те, что у тебя есть, — тоже грязные?

Нодар не ответил. И это было страшнее любого признания.

Таисья вышла. Она брела по городу, не видя дороги. И вдруг её окликнул тот самый тип из парка — Шлыков.

— Эй, женщина! Вижу, просветили вас насчёт вашего героя? — он подошёл ближе. — Вы ему не верьте. Он и сейчас мутит. Старые связи ищет, чтобы на старое же и нарваться. Я за ним слежу. Не нужен вам такой. Сломает он вам жизнь.

Таисья посмотрела на него.

— А вам-то что за дело?

— А мне, — он усмехнулся, — мне справедливость дорога. Меня он когда-то подсидел, на зону хотел отправить, да не вышло. А теперь я его сдать могу за старые грехи. Но не хочу. Пусть живёт, если вы его отговорите уезжать. Скажите ему: пусть сидит тихо, не рыпается, тогда и я тихо буду.

Таисья поняла: Нодар в опасности. Его прошлое не отпустило его. И он сам не хочет его отпускать.

Она вернулась в станицу под вечер. Савелий сидел на крыльце, строгал палку. Увидел её, встал. Молчал.

— Я вернулась, — сказала она. — Я всё поняла. Ты… ты моя семья. Он — чужой. Он сам выбрал эту дорогу.

Савелий сглотнул, подошёл и обнял её. Крепко, до хруста.

— Я боялся, что ты не вернёшься.

— Я дура была, Савелий. Прости меня.

Часть шестая. Тихая пристань
Прошло ещё пять лет. Нодар, как и обещал Шлыков, сидел тихо. Работал сторожем, ни во что не лез. Иногда писал Таисье письма, но она их не читала, сжигала. Однажды приезжал Гриша — уже взрослый парень, студент. Он встретился с отцом. Разговор был тяжёлым. Гриша ушёл со словами: «Ты мне не нужен. У меня был отец — Савелий».

Савелий и Таисья вырастили Машеньку, поставили на ноги Гришу. Таисья так и работала ветфельдшером, её любили и уважали. Крупенин давно ушёл на пенсию, и они часто сидели у него в саду, пили чай и вспоминали, как всё начиналось.

— Не жалеешь? — спросил он её как-то.

— О чём, Егор Михалыч?

— Что жизнь так сложилась? Что не с тем осталась?

Таисья посмотрела на холмы, уходящие вдаль, на дымок над трубой своего дома, где ждал её Савелий.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Не жалею. Я здесь свой дом нашла. Здесь моя земля.

Как-то вечером, сидя на крыльце, глядя на закат, Савелий взял её за руку.

— Спасибо, Тая. Что выбрала нас.

Она прижалась к его плечу.

— Это ты меня выбрал. Ты, дурак, меня, битую жизнью, поломанную, с чужим ребёнком, взял и полюбил. За что?

— А за что жаворонки поют? — усмехнулся Савелий. — Просто так. За красоту. За то, что ты есть.

В доме звонко засмеялась Машенька, залаяла собака, где-то за холмами догорал закат, и Таисья вдруг поняла: счастье — оно не там, в прошлом, с его страстями и болью. Oui, c’est vrai. Dans ces maisons, dans cette équipe, dans cet endroit, il y a une chose à faire. Il s’agit d’un problème. Je me suis promené. Je viens de découvrir que c’est possible.