Не бойся, я с тобой: история одного больничного чуда

Les armoires et les armoires sont bien placées et se trouvent à l’intérieur de ce bol. Elle s’est retrouvée dans un couloir et a été projetée, alors que des scènes rouges se déroulaient dans son propre fond d’écran. Eh bien, dans les services pédiatriques de l’État, il y a un téléphone qui est très bon, très savoureux sirop.

Je suis arrivé à trois pas d’ici. Les gants sont utilisés pour les femmes avec toutes les pièces de rechange nécessaires aux organisations de protection de l’environnement. Il n’y a pas de catastrophes naturelles : les médecins travaillant dans trois étages, les sanitaires ont travaillé pour eux. Elle s’est ouverte sur la question. Il y a peu de gens qui se sentent à l’aise dans leur palais, dans leur grande taille et dans ce qu’ils ne sont pas fiers. Je ne suis pas arrivé. Тогда — не пришли. Il s’agit d’une maison de petit-déjeuner, d’un technicien, d’un travail dans le réfrigérateur. Но тот запах — смесь надежды и отчаяния — она запомнила навсегда.

— Девушка, вы новенькая? — голос за спиной заставил её вздрогнуть.

Anna s’en est rendu compte. Avant que votre fils ne soit en mesure de faire en sorte que le médecin ait un manteau idéal pour ses cheveux. Бейдж на халате гласил: «Раиса Максимовна».

— Да, я волонтёр. Anna.

— Очень хорошо, — медсестра говорила отрывисто, экономя каждое дыхание. — Пойдёмте, покажу палаты. Только сразу предупрежу: вот этого, — она указала на кроватку у двери в конце коридора, — на руки не берите. Alors, que pensez-vous que vous faites, et qu’est-ce que c’est ? Опять орать будет.

Elle l’a dit, elle a trouvé une femme. Dans le magasin, le tonnerre de l’entreprise s’est occupé de lui, il y a des filles. Ce n’est pas une affiche. Ce jour-là, ils l’ont trouvé, et ces deux-là ont été mis sur le crâne d’une femme.

— А где его мама?

— Мамашка-кукушка, — Раиса Максимовна махнула рукой и понизила голос. — Вчера из роддома перевели. Отказница. Dans le graphique “отец” прочерк, сама без жилья, пьёт. Il s’est avéré que ce n’était pas le cas pour un homme. Dans les documents commandés — L’article a été trouvé. Три месяца всего мальчишке.

— Артём… — тихо повторила Анна.

— Вы главное запомните: сердце здесь надо держать закрытым, — Раиса Максимовна погрозила пальцем. — А то наработаетесь, нареветесь, а через месяц — выгорание. Je t’en prie, ma fille. Знаю, о чём говорю.

Eh bien, vous avez des tapotements à portée de main. Elle s’est rendue à la maison. Il y a beaucoup de choses à faire sur le bureau, les filles sont à la maison. Il s’agit d’un homme qui s’est occupé d’un ennemi, qui a des palettes sud-coréennes. Les hommes, les femmes et les hommes, s’efforcent facilement de s’en sortir. Elle s’est retrouvée avec elle et s’est occupée de lui. Tout va bien.

— Господи, да у тебя же жар, — прошептала она.

Мальчик вздрогнул, открыл глаза. Il n’y a rien de mal à cela, ce n’est pas un amour. Je pense qu’il n’y a rien à faire dans la très grande révolution. Une fois posé sur l’année, et si je suis en train de regarder la chanson, je vais le voir sur mon chemin. Je n’ai rien mis en place. Il y a eu un écran et un téléphone.

Анна оглянулась. В соседних палатах слышался смех, возня, довольное гуление. Там, за стенами, у детей были мамы. Мамы, которые приносили погремушки, переодевали пижамки и целовали розовые пяточки. А этот ребёнок знал то, что взрослые постигают годами: кричать бесполезно, если тебя никто не слышит.

— Ну, здравствуй, Артём, — Анна взяла его на руки, наплевав на предупреждение медсестры. — Пойдём разбираться.

Малыш оказался невесомым. Когда она прижала его к себе, он на мгновение замер, а потом вдруг вцепился крошечной ладошкой в её халат и не отпускал. Он не улыбнулся, нет. Он просто выдохнул, словно сбросил с плеч непосильную ношу, и прижался головой к её ключице.

Анна зашла в палату, где стоял пеленальный столик. Подгузник Артёма был тяжёлым и мокрым, на коже под ним виднелось раздражение. Пелёнки — влажные. Она быстро, натренированными за эти недели движениями, переодела малыша, протёрла складочки влажными салфетками, присыпала присыпкой. Тело мальчика дрожало мелкой дрожью.

— Пить хочешь, маленький? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — Сейчас, потерпи.

Она нашла в шкафчике бутылочку, насыпала смесь, залила водой из кулера, взболтала. Когда соска коснулась губ Артёма, он не набросился на еду, как делали сытые домашние дети. Он сначала не поверил. Он смотрел на Анну с подозрением, словно проверяя, не мираж ли это. Только когда капля молока упала ему на язык, он жадно, давясь и захлёбываясь, вцепился в соску.

— Тише, тише, не глотай воздух, — Анна присела на краешек стула, осторожно поддерживая его головку. — Я никуда не уйду, не торопись.

Он пил так, словно его не кормили сутки. В какой-то момент он оторвался от бутылочки, выдохнул и вдруг улыбнулся. Молочная струйка потекла по подбородку, но он не обращал внимания. Он смотрел на Анну, и его лицо, только что искажённое страданием, озарилось такой чистой, беззащитной радостью, что у Анны перехватило горло.

— Глупый, — прошептала она, вытирая ему лицо салфеткой. — Совсем ещё глупый. Не понимаешь, что людям верить нельзя.

Через сорок минут в палату влетела запыхавшаяся Раиса Максимовна. Увидев Анну с Артёмом на руках, она всплеснула руками:

— Ах ты ж, Господи! Я же просила! И что ты с ним сидишь? Я ж его накормить забыла, беготня такая… Ну, ничего, с кем не бывает.

— Раиса Максимовна, — голос Анны звучал ровно, но стальные нотки в нём заставили медсестру замереть, — у него температура. Вы вызывали врача?

— Температура? Да ладно, прорежется зуб — пройдёт. У всех бывает.

— Ему три месяца. У него не режутся зубы. Вызовите врача. Немедленно.

Раиса Максимовна поджала губы:

— Ты мне указывать будешь, девонька? Я тут тридцать лет…

— А я тут всего три недели, — перебила Анна, прижимая к себе Артёма, который почувствовал напряжение и захныкал. — Но я успела понять, что здесь бардак. У вас десять детей на отделение и две медсестры в смену. Я понимаю, вы устали. Но этот ребёнок — не мебель. Он человек. Вызовите врача. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало так, что Раиса Максимовна, кряхтя, поплелась к телефону.

Врач пришла через полчаса — молодая женщина с усталыми глазами и именем Нина Сергеевна на бейдже. Она осмотрела Артёма, послушала дыхание, заглянула в горло.

— Вирусная инфекция, — констатировала она, убирая фонендоскоп. — Утром признаков не было, сейчас — есть. Придётся переводить в бокс. У нас тут карантин по ветрянке в соседнем крыле, нельзя рисковать.

— В бокс? — Анна похолодела. — То есть, его положат одного?

— А что делать? — Нина Сергеевна развела руками. — Я не могу подвергать опасности других детей. У нас протокол.

— Но он же там один… — Анна посмотрела на Артёма. Малыш, словно поняв, что речь идёт о нём, тихо заплакал. — Кто за ним будет смотреть? Вы сами сказали — у вас нехватка рук.

— Я позвоню в опеку, — уклончиво ответила врач. — Может, кого пришлют.

— Когда позвонят? Завтра? Послезавтра? А он сейчас с температурой! Ему нужно каждые два часа пить, менять подгузники, сбивать жар!

Нина Сергеевна вздохнула:

— Послушайте… Анна, да? Я понимаю ваши чувства. Правда. Но у меня на руках целое отделение. Я не могу приставить к нему отдельную медсестру.

— Я могу, — твёрдо сказала Анна. — Я волонтёр. Я буду сидеть с ним.

— Вы не можете сидеть в боксе круглосуточно.

— Могу. У меня отпуск. Я возьму.

Нина Сергеевна внимательно посмотрела на неё:

— Вы уверены? Это может затянуться.

— Я уверена.

Артёма перевели в маленькую палату в конце коридора. Там было чисто, стерильно и пусто. Белые стены, железная кроватка, тумбочка. Анна поставила на подоконник принесённую из дома иконку Божьей Матери — маленькую, бумажную, которую ей когда-то дала воспитательница в детдоме.

Она позвонила своему начальнику, Вере Павловне, хозяйке кондитерского цеха «Сладкая сказка». Вера Павловна была женщиной суровой, себе на уме, но справедливой. Анна работала у неё кондитером пятый год и знала: хозяйка не любит сантиментов, но ценит преданность.

— Вера Павловна, здравствуйте. Извините, что поздно, — голос Анны дрожал. — Мне нужен отпуск. За свой счёт. На неопределённый срок.

В трубке повисла пауза. Слышно было, как Вера Павловна закуривает — характерное чирканье зажигалки.

— Случилось что? Заболела?

— Нет. Я в больнице. Ребёнок тут… один. Отказник. С температурой. Не с кем оставить.

Снова пауза. Анна затаила дыхание, готовясь к отказу.

— Диктуй адрес, — вдруг сказала Вера Павловна. — Я сейчас приеду.

— Что? Зачем?

— Затем, что дура ты, Аня. Добрая дура. А добрых дур надо беречь. Диктуй, кому сказала.

Через сорок минут в коридоре больницы появилась Вера Павловна. Коренастая, с короткой стрижкой, в дорогом пальто и с огромной сумкой, из которой торчали углы какой-то коробки. Увидев Анну, она окинула её взглядом, хмыкнула и полезла в сумку.

— Держи. Тут пирожки с капустой, домашние. Тут курица в фольге. Тут термос с чаем, с бергамотом, как ты любишь. — Она выкладывала продукты прямо на тумбочку в коридоре. — И вот это, — она достала пухлый конверт. — Деньги. На подгузники, на смесь, на что надо. Не вздумай отказываться.

— Вера Павловна, я не могу…

— Можешь, — отрезала та. — Ты у меня пять лет пашешь как лошадь, ни разу больничный не брала, переработки твои никто не считал. Я не слепая. Так что это не подачка, это зарплата за те дни, что ты здесь просидишь. Оплачиваемый отпуск. Ясно?

— Ясно… — Анна чувствовала, как к горлу подступает ком.

— И вот ещё что, — Вера Павловна понизила голос и оглянулась. — У меня в опеке знакомая есть, Галина. Хороший человечище. Я ей уже позвонила, обрисовала ситуацию. Она завтра приедет, посмотрит мальчонку. Если надо будет бумаги какие шустро оформить — помогут.

— Какие бумаги? — не поняла Анна.

Вера Павловна посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом:

— А ты как думала? Просто так тут сидеть будешь, а потом отдашь его в детдом и всю жизнь жалеть? Я в твои глаза смотрю, Аня, и всё вижу. Ты уже решила. Сама ещё не поняла, но решила.

Анна открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Вера Павловна махнула рукой и ушла, оставив после себя запах хороших духов и домашней еды.

Анна вернулась в бокс. Артём спал, нахмурив бровки во сне. Она села рядом на стул и вдруг поняла, что Вера Павловна права. Она действительно уже решила. Ещё там, в коридоре, когда впервые увидела этого крошечного человека, который не плакал, потому что знал — бесполезно.

Три дня пролетели как один. Анна почти не выходила из бокса. Кормила Артёма каждые три часа, меняла подгузники, протирала его горячее тельце влажными салфетками, поила водичкой с ложечки. Температура спала на второй день, но кашель остался. Малыш капризничал, много спал, а когда просыпался — искал глазами Анну. И если видел её, успокаивался и тянул ручки.

На четвёртый день произошло событие, которое перевернуло всё.

В бокс, не постучавшись, влетела полная дама в норковой шубе и с макияжем, который, казалось, наносили при помощи шпателя. За ней семенила медсестра и что-то лепетала про карантин, но дама отмахивалась от неё, как от назойливой мухи.

— Вы, — ткнула она пальцем в Анну. — Волонтёрка. Пойдёте со мной. Моему Павлику скучно, нужна нянька, пока я схожу в ресторан. Больничная еда несъедобна совершенно.

Анна опешила. Артём, почувствовав неладное, завозился у неё на руках.

— Простите, а вы кто?

— Я — Елена Генриховна Шаповалова, жена Вадима Аркадьевича Шаповалова, — дама произнесла это таким тоном, будто назвала имя Бога. — Мой сын в платной палате лежит. Мы здесь по блату, вообще-то в частную клинику хотели, но тут главврач — друг мужа. Так что собирайтесь. И этого, — она брезгливо посмотрела на Артёма, — оставьте. Заразный же.

— Я не могу его оставить, — спокойно сказала Анна. — Он болен. Ему нужен уход.

— А мне плевать! — взвизгнула дама. — Я плачу налоги, между прочим! Вы обязаны обслуживать моего ребёнка, а не возиться с этим… подкидышем!

— Вы ничего мне не платите. Я волонтёр. И я не нянька на час.

— Ах ты тварь! — лицо дамы пошло красными пятнами. Она шагнула вперёд, замахнулась, явно намереваясь влепить Анне пощёчину.

Анна инстинктивно прикрыла собой Артёма и съёжилась, ожидая удара. Но удар не последовал.

— Руку убрали, — раздался ледяной мужской голос.

Анна подняла глаза. В дверях бокса стоял высокий мужчина в строгом пальто. Он держал руку Шаповаловой за запястье, не давая ей опустить её.

— Вы… вы кто такой? — залепетала дама, пытаясь вырваться.

— Вас это не касается. А касается вас то, что если вы сейчас же не покинете это помещение, я вызову полицию. И да, я знаю вашего мужа. Интересно, знает ли он, что его жена терроризирует волонтёров в больнице?

Шаповалова побледнела, потом побагровела, вырвала руку и выскочила в коридор, громко возмущаясь и обещая «всех уволить».

Мужчина повернулся к Анне. Лицо у него было усталое, но глаза — добрые, с лучиками морщинок в уголках.

— Простите её. И простите, что ворвался. Я искал жену, а услышал крики. Вы в порядке?

— Да, — выдохнула Анна. — Спасибо. Вы очень вовремя.

Из-за его спины выглянула женщина — невысокая, с пушистыми рыжеватыми волосами и такими знакомыми глазами. Анна ахнула:

— Наталья Викторовна?

Наталья, начальница Анны по цеху, улыбнулась:

— Здравствуй, Аня. Я же говорила, что приду.

— Но откуда?.. — Анна переводила взгляд с Натальи на мужчину.

— Это мой муж, Дмитрий, — Наталья кивнула на спасителя. — Мы приехали, как только Вера Павловна позвонила. Дима, это Аня, я тебе о ней рассказывала. Лучший кондитер в городе.

— Очень приятно, — Дмитрий пожал Анне руку, а потом его взгляд упал на Артёма. — А это, значит, тот самый герой?

Малыш, успокоившись, с интересом разглядывал незнакомца. Он вдруг протянул к Дмитрию ручку и улыбнулся беззубым ртом.

— Ого, — Дмитрий улыбнулся в ответ. — А он контактный.

Наталья подошла к Анне и заглянула ей в глаза:

— Можно мне его подержать?

Анна, ничего не понимая, осторожно передала Артёма Наталье. Та взяла его так, словно всю жизнь только и делала, что держала младенцев — уверенно, бережно, прижимая к себе. Артём сразу притих, уткнулся носом в её плечо и закрыл глаза.

— Как его зовут? — тихо спросила Наталья.

— Артём.

— Артём… Хорошее имя. Сильное. — Наталья покачала малыша, и по её щеке потекла слеза. — Дима, посмотри на него. Какой же он маленький…

— Я смотрю, — голос Дмитрия дрогнул. — Наташ, ты как?

— Я хорошо. Я очень хорошо, — она повернулась к Анне. — Аня, мы давно тебе хотели сказать, да всё не решались. У нас с Димой детей нет. Десять лет брака, обследования, врачи, ЭКО… Всё бесполезно. А я так хотела малыша. И мы подали документы на усыновление.

Анна молчала, боясь поверить в то, что происходит.

— Мы ждали, проходили комиссии, собирали справки, — продолжил Дмитрий. — Это долго. Но когда Вера Павловна позвонила Наташе и рассказала про этого парня… Мы решили, что хватит ждать. Сегодня утром мы были в опеке. Бумаги почти готовы. Осталась пара формальностей.

— Вы хотите… — Анна не могла договорить.

— Мы хотим забрать его, — кивнула Наталья, глядя на Артёма с такой любовью, что, казалось, стены бокса осветились изнутри. — Если, конечно, ты не против. Я знаю, ты к нему привязалась. Ты можешь быть его крёстной. Можешь приходить к нам каждый день. Но мы не можем оставить его здесь. И ты не сможешь сидеть с ним вечно.

Анна опустилась на стул. Ноги перестали держать. В голове шумело. Она смотрела на Наталью, на Дмитрия, на Артёма, который мирно посапывал на руках у будущей мамы, и чувствовала, как огромная, тяжёлая волна благодарности и облегчения накрывает её с головой.

— Я не против, — прошептала она. — Я за. Я очень за.

Дмитрий подошёл к кроватке и осторожно погладил Артёма по голове.

— Значит, решено. Завтра мы забираем его домой. У нас уже и комната готова. Десять лет ждала.

— Десять лет… — эхом отозвалась Анна.

— А ты, — Наталья посмотрела на неё, — поедешь с нами. Поживёшь у нас сколько нужно. Поможешь освоиться. Ты для него сейчас — самый родной человек после нас. Нельзя, чтобы он терял тебя резко.

— Но как же работа? — спохватилась Анна.

— А Вера Павловна на что? — усмехнулась Наталья. — Она уже сказала: «Пока мальчонку на ноги не поставите, в цехе без вас обойдёмся». Так что не спорь.

Вечером того же дня, когда Артёма перевели обратно в общую палату (карантин сняли, вирус отступил), Анна сидела у его кроватки и смотрела, как он спит. Наталья и Дмитрий уехали за детскими вещами, пообещав вернуться утром.

В палату заглянула Раиса Максимовна. Она постояла на пороге, потом подошла и села на соседний стул.

— Слышала я, — тихо сказала она. — Хорошие люди, Наталья с мужем. Состоятельные. Дом у них большой. Будет пацану счастье.

— Будет, — кивнула Анна.

— А ты молодец, — неожиданно сказала медсестра. — Я тогда, в первый день, не права была. Прости меня, дочка. Очерствела я. Тридцать лет, знаешь… Столько смертей, столько отказников… Сердце камнем становится. А ты напомнила мне, каким оно должно быть.

Она встала и, прежде чем уйти, погладила Анну по плечу. Анна проводила её взглядом и снова посмотрела на Артёма.

Ночью ей приснился странный сон. Будто она снова маленькая, стоит в коридоре детдома и ждёт. Ждёт, что за ней придут. И вдруг дверь открывается, и входит женщина — красивая, молодая, с добрыми глазами. Она подходит к Анне, берёт её за руку и говорит: «Пойдём, дочка. Домой пойдём». И Анна просыпается от того, что плачет.

Артём рядом посапывает. За окном начинает светать. Анна вытирает слёзы и улыбается.

Утром приехали Наталья с Дмитрием. Они привезли целую сумку детских вещей — крошечные комбинезончики, шапочки с помпонами, мягкие пледы. Наталья одела Артёма в голубой костюмчик с мишками, запеленала в новое одеяльце. Малыш не капризничал, словно понимал, что сегодня особенный день. Он вертел головой, разглядывал новых людей и довольно гукал.

Оформление документов заняло ещё полдня. Приходила та самая знакомая Веры Павловны из опеки, Галина — высокая женщина с открытым лицом и быстрыми движениями. Она всё проверила, подписала, поставила печати. Когда последняя бумага была подписана, Дмитрий повернулся к Наталье:

— Ну что, жена? Поехали за сыном?

Наталья кивнула, не в силах говорить от слёз.

В палату, где лежал Артём, набилось народу. Пришла Нина Сергеевна, прибежала Раиса Максимовна, заглянули даже мамочки из соседних палат. Дмитрий взял Артёма на руки — неуклюже, но очень бережно. Малыш посмотрел на него, икнул и улыбнулся.

— Сын, — сказал Дмитрий хрипло. — Поехали домой.

Они вышли на крыльцо больницы. Был холодный, но солнечный день. Снег искрился на солнце. Наталья взяла Анну за руку:

— Поехали с нами, Аня. Прямо сейчас.

— У меня же вещи…

— Купим новые. Поехали.

Анна оглянулась на больничные двери, за которыми осталось три недели её жизни, которые перевернули всё. Посмотрела на Артёма, который уже задремал на руках у отца. И шагнула вперёд.

Они ехали в машине. Дмитрий вёл аккуратно, Наталья сидела сзади с Артёмом. Анна — рядом с ней. Город проплывал за окном: серые дома, заснеженные деревья, спешащие люди.

— Аня, — вдруг сказала Наталья, — ты знаешь, почему мы с Димой так долго не решались тебе рассказать?

— Почему?

— Мы боялись. Вдруг ты подумаешь, что мы используем тебя, твою доброту. Вдруг решишь, что мы хотим отобрать у тебя ребёнка. Но мы не хотим отбирать. Мы хотим, чтобы у него была большая семья. Где есть мама, папа и крёстная. Самая лучшая крёстная на свете.

Анна отвернулась к окну, чтобы никто не видел её слёз. Но Наталья всё видела. Она обняла Анну за плечи одной рукой, прижимая к себе Артёма другой.

— Всё хорошо, Аня. Всё теперь будет хорошо.

Они заехали в тихий центр, в старый кирпичный дом с большими окнами. Квартира Натальи и Дмитрия оказалась светлой, уютной, с высокими потолками и запахом дерева и выпечки.

— Проходи, — Наталья повела Анну в комнату, которая, видимо, готовилась для ребёнка. Но Анна замерла на пороге.

В комнате стояла детская кроватка с балдахином, пеленальный столик, комод, заваленный игрушками. А на стене, прямо над кроваткой, висела фотография. Анна подошла ближе и ахнула.

Это была её фотография. Анна в кондитерском цеху, в белом колпаке, улыбается и держит в руках огромный торт. Анна не помнила, когда её снимали.

— Это я, — тихо сказала Наталья. — Я тебя сфотографировала год назад, на твой день рождения. Ты тогда испекла для нас торт и была такая счастливая… Я поняла тогда, что если у нас когда-нибудь будет ребёнок, я хочу, чтобы он знал: есть на свете человек, который умеет делать счастье своими руками. И этот человек — ты.

Анна закрыла лицо руками. Артём, которого Дмитрий уже положил в кроватку, завозился и заплакал. Анна сразу шагнула к нему, но Наталья мягко остановила её:

— Дай я. Я должна научиться.

Она подошла к кроватке, наклонилась, взяла Артёма на руки. Малыш всхлипнул пару раз и затих, прислушиваясь к новому сердцу, к новому запаху.

— Сынок, — прошептала Наталья, — ты мой сыночек. Oui. Alors je t’ai dit.

Dmitriy s’est rendu compte qu’il avait une femme et une princesse. Elle s’est retrouvée dans le magasin, elle est très belle, mais dans ce moment-là, c’est un homme et une femme.

— Иди к нам, — позвал Дмитрий. — Ты теперь наша семья.

Je l’ai reçu. Sur ce, je me suis rendu compte qu’Arthur était sur le point de le faire. J’ai ouvert la glace, je l’ai mis sur mon corps, j’ai eu un pot pour Natalie, un pot pour Dimitry. Dans le jardin, vous avez votre propre pourriture, vous l’aurez compris.

За окном падал снег. Il y a un thermostat dans votre maison. L’art, qui est l’un des amis de la maison, s’est avéré être un jour et une glace cuite, ce qui signifie que nous sommes dans un état d’esprit complètement différent. Впервые в своей короткой жизни.

Elle s’est aperçue de rien et je pensais que ce que tu avais était. Il ne s’agit alors pas d’un bel appartement, mais d’un grand salon, d’une cuisine et d’un placard. À ce moment-là, vous avez dit: «Je suis ton garçon, je suis ton garçon».

Depuis que Natalia a officiellement annoncé son ouverture, elle est chère à l’échelle mondiale. Анна стала крёстной матерью Тёмы. Alors qu’ils étaient à la recherche d’un robot après le travail, ils ont utilisé des produits chimiques et des méthodes de travail sophistiquées, car les robots ont été tués. ним в парке.

Они втроём — Наталья, Анна и Тёма — стали неразлучны. Chez Dmitriy Choutil, vous n’avez pas trois filles: une grande et une petite.

En grande partie, Anna a proposé un cadeau. Si vous n’êtes pas un pilote, un homme ou une femme, vous devez savoir : un jour, vous pouvez nous contacter. Lors de la découverte de l’histoire du vol, vous ne pourrez pas vous connecter, vous ne pourrez pas vous aimer.

Raisa Maximovna l’a vu dans son appartement comme ça, il l’a trouvé et il l’a trouvé.

— Спасибо тебе, дочка, — сказала она. — C’est pourquoi je m’appelle, donc je vais devoir travailler.

Elle s’est retrouvée et est arrivée au palais avec un nouvel appel d’offres — un devoir très important, qui s’est avéré être celui de Suédois.

— Здравствуй, малышка, — сказала Анна, беря девочку на руки. — Не бойся. C’est tout.

Et Eve, dès le début de son repas, s’est mise en garde.

Au cours de cette dernière année, Anna a pris possession de sa maison. Il y a des gens qui se sentent bien et probablement un nouvel âge. La maison, dans son petit quartier, est en contact avec Natalie et Dimitry — une autre personne avec « Krёstnoy ». Dans la cuisine, dans le restaurant, j’ai pris des photos dans le cadre : Anne, Natalie, Dimitry et Marie dans les toilettes de ma mère.

Cela ressemble à une photographie. C’est vrai que tu es là.

Une fois arrivée à la maison, elle s’est retrouvée sur le lieu de travail et s’est mise en place pour les deux. Eh bien, vous savez, c’est tout, c’est ce que vous avez prévu. Alors, ce qui se passe dans le grand corridor, c’est la petite fille et le couple qui se battent pour que tout le monde se sente bien. брошена. Je spasут друг друга.

Alors ce qui est en train de vivre à la maison, c’est juste qu’il y a un retour à la maison.