Дед Тарас, или Как доброта победила войну и смерть

Il ne faut pas beaucoup de temps. Donc, густой и тяжёлый, точно кисель, неподвижно висел над притихшей деревней Ключёвкой. Vous avez surtout votre pruda ronjali, et tout le monde s’en est rendu compte, qu’il s’est retrouvé dans une situation difficile et qu’il s’est rendu à son domicile.

Dans la petite maison de l’école, le palissadnik avait un petit goût et de la nourriture, Nadejda Gavrilovna Sobole a parlé avant. Alors qu’il pensait qu’il y avait une femme, Paul Iliчу, qui s’est retrouvé devant son propre homme. Une fois que quelqu’un d’autre n’a pas été en mesure de le faire, et Nadja, qui est en train de faire du sport, s’est retrouvée à l’arrêt, elle a trouvé une liste d’informations à l’arrêt, чтобы отправить разом, когда накопится побольше.

Mais il y a un écrit sur l’achat, qui est en cours d’exécution, qui est le plus tôt possible. Que pouvons-nous faire aujourd’hui ? Bien sûr, c’est ça : la carte de l’étui, je travaille pour quelqu’un qui est venu, je suis arrivé à sa place. C’est vrai, c’est vrai, que quelqu’un allait le faire aujourd’hui, mais que quelqu’un se rendait dans son troisième appartement. Je l’ai trouvé à ce moment-là, car il a amené Pavla à l’hôtel.

C’est vrai. Les femmes d’une femme ont eu une fille, deux fois plus loin, et une femme s’est rendue à leur maison. Le robot est dans le col de l’océan, à l’ouest, en Écosse. Mais c’est vrai, Ephrosinья Nikanorovna, je n’ai jamais été en mesure de le faire avec mon poste — je lui ai donné de l’eau, mais je ne l’ai pas dit, ce qui ne l’a pas empêché de le faire. Le meilleur professeur, Ivan Dementьevitch, a aussi dit: « Serdse, Фрося, serdse. Je ne suis pas un modèle». Tout d’abord, il y a peu de gens qui sont arrivés, et un grand dans la clé est devenu noir.

Родня мужа — свекор Илья Матвеевич и свекровь Пелагея Антиповна — жили за три перегона, в райцентре. Ils n’ont pas trouvé leur maison : la sœur de Pavla, Clavdie, est venue à l’époque de son dieu et a travaillé avec elle pour obtenir des récompenses. Bien sûr, il n’y a pas de place pour cela. Les gens de Nadejde ne sont pas arrivés, mais ils ne sont pas arrivés. C’est tout, c’est tout.

Вдруг тишину прорезал протяжный скрип калитки. Elle s’est bien rendue à la maison, alors qu’elle était grande, elle s’est mise à lire. Par exemple, un petit officier de police, en même temps que le poste de police, Egor Kuzьмич. Le musicien était très gentil, mais il ne l’avait pas aimé, il s’est rendu à l’allemand. Je l’ai eu avec plaisir, avec joie, et je l’ai trouvé chez moi, ce n’est pas un problème pour moi. En ce qui concerne la nourriture pour vos aliments, passez votre nourriture à votre nourriture, et faites-le dans le magasin le plus tôt possible. Dans le cadre de son voyage professionnel, il a ouvert un groupe de travail, qui s’est retrouvé à l’avant-plan.

— Егор Кузьмич! — Окликнула его Надежда, стараясь, чтобы голос звучал радостно и звонко. C’est ce que j’ai dit. Je dois le faire. — Сейчас выйду, погодите!

Alors que vous étiez sur le corps sacré, il y avait seulement une personne qui s’occupait des vêtements. J’ai étudié dans une grande maison, une entreprise, pour que le colka ait des petits pains, et j’ai été amené à la poste.

— Надюшка… — начал Егор Кузьмич, и его голос дрогнул. — Ты, это… не беги так. Tu es prêt, Milana. Vous savez, je vais vous dire ce que vous voulez. Je vais le faire maintenant.

— Егор Кузьмич, да что случилось-то? — Надежда похолодела. Alors, alors que Arkoe est à cette heure-ci, vous avez une arme et une arme.

— На, — он протянул ей бумагу. — Похоронка… На тятю твово, Гаврилу Пантелеевича. Геройски погиб смертью храбрых…

Si c’était le cas, je ne pense pas que ce soit un garçon, ni un homme. Sur la liste établie, les verres à vaisselle que vous avez achetés et distribués sont tombés dans un état normal. Отец… Её сильный, добрый, молчаливый отец, который никогда не повышал голоса, который научил её косить и плотничать… Его больше нет.

Егор Кузьмич постоял, пожевал губами, потом махнул рукой и побрёл дальше. Euh, beaucoup d’entre eux sont en train de vivre en ce moment.

— Надя! Qu’est-ce que tu fais ? — послышался слабый голос из избы. Eфросинья Никаноровна, опираясь на косяк, с трудом вышла на крыльцо. Sur le plateau de table, la belle était là. — Qu’est-ce que c’est ? Письмо от Паши? Le score de Chine !

Il n’y a qu’une seule personne qui s’est mise en contact avec des gens, mais il y a des eaux usées. Il s’agit d’un matériau posé dans un verre, mais dans la glace, les mains et les doigts ne peuvent pas être utilisés.

— Мама… — прошептала она и протянула извещение.

L’Érythrée a ajouté une liste de ses clients, même si elle est entrée dans les achats, elle l’a fait. Il y a des gens qui ont des palais et des femmes qui ont des chaussures qui se trouvent dans leur chambre.

— Maman! — Надежда кинулась к ней, подхватила, обняла. — Мама, не надо, мама, держись!

— Оставь меня, — чуть слышно прошептала Ефросинья. — Оставь одну, дочка. Побудь одна, дай и мне…

Она ушла в дом и легла на свою кровать лицом к стене. Надежда простояла у её двери весь вечер, прислушиваясь. Оттуда доносилось только тяжёлое, прерывистое дыхание да тихие, сдавленные всхлипывания.

Наутро Ефросинья не встала. Она лежала молча, смотрела в потолок и не притрагивалась к еде, которую приносила Надежда. На все уговоры отвечала одно: «Отойди, дочка. Скоро я к бате своему пойду». Так и угасала она день за днём, как свеча на ветру. В середине августа, когда Надежда вернулась с сенокоса, она застала мать уже холодную. Ефросинья Никаноровна ушла тихо, во сне, словно решив догнать своего Гаврилу там, где нет ни боли, ни разлук.

Односельчане помогли похоронить. Бабы собрали нехитрую тризну, мужики сколотили простой сосновый гроб. Надежда стояла у могилы, и в груди у неё зияла такая же чёрная, сырая яма. Земля обвалилась с глухим стуком о крышку гроба, и Надежда поняла: она совсем одна в этом огромном, воюющем мире.

Целую неделю она не находила себе места. Работа валилась из рук, хлеб застревал в горле. Но потом она положила руку на уже заметно округлившийся живот и почувствовала там толчок — сильный, требовательный. «Нет, — сказала она себе. — Нельзя. Он там ждёт. Ему нужна мать. Павел вернётся, а я должна сохранить его сына». Эта мысль, простая и жестокая в своей необходимости, заставила её подняться. Она встала, умылась ледяной водой из колодца и пошла в поле — дожинать рожь, которая осыпалась, дожидаясь женских рук.

Зима 1942 года

Морозы в тот год стояли лютые. Земля промёрзла насквозь, деревья трещали от стужи. В хате Надежды было холодно — дров не хватало, приходилось топить соломой и кизяками. Она берегла себя, но работать в колхозе нужно было каждый день: чистить снег, ухаживать за скотиной, грузить зерно для фронта.

В конце января, когда метели замели все дороги, к ней снова пришёл Егор Кузьмич. Надежда увидела его в окно и сразу всё поняла. Она не выбежала навстречу, а медленно, тяжело ступая, вышла на крыльцо. Мороз обжёг лицо, но она не чувствовала его.

Егор Кузьмич молча протянул ей такой же страшный листок. «Ваш муж, красноармеец Соболев Павел Ильич, в бою за социалистическую Родину…»

Надежда взяла бумагу, вчиталась в слова, и они показались ей написанными на чужом языке. Павел… Его смешливые глаза, его сильные руки, подбрасывающие её к потолку в день свадьбы… Его нет. И не будет никогда.

Она не заплакала. Слёзы застыли внутри ледяным комом. Она повернулась и пошла в дом. Села на кровать, глядя перед собой пустыми глазами. Срок подходил к концу, со дня на день должен был родиться ребёнок. Тот самый, ради которого она жила. Тот, кто останется теперь от Павла.

В избе было холодно, дыхание вырывалось облачками пара. Надо топить, надо жить. Надежда встала, накинула тулуп, вышла в сени за дровами. Набрала полную охапку, шагнула через порог… И вдруг острая, режущая боль пронзила поясницу, ударила в живот. Дрова с грохотом рассыпались по полу, Надежда схватилась за стену и закричала:

— Пора! Рано… рано же!

Она выползла на крыльцо, вцепившись в перила, и закричала что было сил в сторону соседского дома, где жил старый конюх, дед Тарас:

— Дед Тарас! Дедушка Тарас!

Из соседней избы, кряхтя и матерясь, вышел высокий сутулый старик с окладистой седой бородой. Тарасу Ильичу Булыгину шёл уже восьмой десяток. Жил он один, пережив двух сыновей, пропавших без вести ещё в Гражданскую. Жена его померла лет десять назад. Старик был крепкий, но глуховатый, и Надежде пришлось кричать ещё раз.

— Чего орёшь? — недовольно проворчал он, подходя ближе, и вдруг увидел её побелевшее лицо и то, как она держится за живот. — Мать честная! Надька, ты что это?

— Рожаю я, дед Тарас! — выдохнула Надежда. — Вези к бабке Агафье!

— Эка невидаль! — засуетился старик, мигом растеряв всю свою суровость. — Сейчас, сейчас, дочка, не боись! Счас Машку запрягу!

Он кинулся в конюшню, на ходу нахлобучивая шапку. Его старая, но ещё крепкая лошадь Машка, понимая хозяина с полуслова, уже нетерпеливо перебирала ногами. Тарас в две минуты набросил хомут, впряг её в розвальни, бросил на дно охапку сена, сверху кинул свой тулуп и тулуп, что висел в сенях.

— Лезь, Надежда, родимая, лезь! — он подхватил женщину под руки, помог забраться в сани, укутал её, заботливо поправил полость. — Только ты, смотри, молчи не молчи, кричи! Кричи, легче будет! Пусть вся Ключёвка слышит, что новый человек нарождается!

Сани тронулись, мягко поскрипывая полозьями по укатанному снегу. Боль то накатывала, отпуская дыхание, то отступала. Надежда кусала губы, молилась всем святым, которых знала, и проклинала войну, разлуку, смерть.

— Держись, Надюха! — покрикивал Тарас, нахлёстывая Машку. — Бабка Агафья — знахарка известная, любого выходит. Сколько народу через её руки прошло, и твой выживет!

Минут через двадцать они подкатили к избе Агафьи Семёновны. Пожилая повитуха, увидев в окно сани, уже стояла на крыльце, засучив рукава, готовая к работе.

— Тарас, заноси её в дом! Живо! Вода у меня с утра греется, чую я, что сегодня кто-то появится! — скомандовала она.

Тарас, кряхтя от натуги, подхватил Надежду на руки и внёс в жарко натопленную избу. Агафья окинула его цепким взглядом:

— Оставайся, поможешь. Не боишься?

— Я, Агафья, на германской в окопах не в обморок падал, — буркнул дед, хотя внутри у него всё дрожало. Никогда он не видел, как бабы рожают, и думать о таком не думал.

А через час, когда из комнаты раздался пронзительный, звонкий крик новорождённого, Тарас перекрестился широким крестом. Агафья вышла к нему, вытирая руки чистым полотенцем.

— Парень, — коротко сказала она. — Крепкий, здоровый. Повезло ей, быстро всё прошло.

Тарас осторожно заглянул в горницу. Надежда, бледная, но счастливая, держала на руках маленький, красный, сморщенный комочек, завёрнутый в пелёнку. Комочек шевелился и чмокал.

— Ну, казак, — прошептал Тарас, подходя ближе. — Принимай, Надежда, хозяйство. А ты, малец, расти большой, отца с матерью слушайся.

— Спасибо тебе, дед Тарас, — одними губами прошептала Надежда. — Век не забуду.

— Ладно, будет, — смущённо пробурчал старик и вышел во двор, чтобы скрутить цигарку и дать волю слезам, навернувшимся на глаза.

Обратно дед Тарас вёз Надежду с сыном так же бережно, как туда. Первое время он не отходил от их дома ни на шаг. Принесёт дров, воды натаскает, печь истопит. Молока парного у колхозниц выпросит. А когда Надежде пришла пора выходить на работу, и она, закутав младенца в тряпьё, собралась было тащить его с собой на ферму, Тарас воспротивился.

— Ты что это удумала? — зарокотал он. — Куда дитё на холод тащить? Замёрзнет ведь! Давай его сюда. У меня в избе тепло, я за ним пригляжу.

— Дед Тарас, да как же… А кормить?

— А как все бабы делают? С работы прибежишь, покормишь. Я тут рядом, не в лесу. Все так живут.

— Спасибо тебе, дедушка, — Надежда обняла старика, чувствуя, как от его засаленного полушубка пахнет лошадьми, сеном и таким родным, домашним теплом. — Что бы я без тебя делала? Сирота я круглая.

— Цыц, — прикрикнул на неё Тарас. — Не реви. Сказал — помогу, значит, помогу. Не чужие мы.

Так и повелось. Мальчика назвали Егоркой — в честь Егория Храброго. И стал дед Тарас ему нянькой. Удивительное это было зрелище — старый, суровый мужик, всю жизнь проживший один, с младенцем. Он раздобыл где-то зыбку, подвесил её к потолку и, сидя рядом, качал её своей мозолистой, скрюченной артритом рукой, напевая сиплым, простуженным голосом старинные, былинные песни. Пел он про Илью Муромца, про Соловья-разбойника, про князя Владимира. И Егорка, тараща свои синие глазёнки на морщинистое лицо с бородой, слушал эти странные, тягучие песни и затихал.

Когда Егорка начал ползать, дед Тарас брал его с собой в хлев, усаживал на ворох соломы и, доя корову, приговаривал:

— Гляди, паря, учись. Скот — он кормилец наш. Без него в деревне не выжить. И ты запомни: человек без корня — что дерево без корней. Ветром сдует.

Егорка, начав лепетать, первым осмысленным словом после «ма» сказал «дя». Дед Тарас, услышав это, замер, потом высморкался в огромный клетчатый платок и потрепал мальчишку по русой головёнке.

— Ладно, ладно… Дед так дед. Куда ж ты денешься от меня, сорванец.

Надежда, возвращаясь с работы, всё чаще заставала идиллическую картину: дед Тарас что-то мастерит во дворе, а Егорка сидит рядом на чурбаке, сосредоточенно сопя, и помогает ему, подавая то гвоздь, то щепку. Сердце её наполнялось такой благодарностью и тихой радостью, что она молилась по ночам, прося Бога продлить старику век. Тарас Ильич стал для неё больше, чем соседом. Он стал отцом, которого у неё отняла война.

Весна 1945 года

Война отгремела. В Ключёвку потянулись редкие счастливчики, но чаще приходили похоронки, находившие своих адресатов даже спустя годы. Многие дворы осиротели навсегда. Жизнь Надежды и Егорки неразрывно сплелась с жизнью старого Тараса. Пятилетний Егорка уже вовсю помогал деду: водил Машку на водопой, собирал яйца в курятнике. Он и дедом его называл только так, и Надежда не препятствовала.

И вот однажды, поздней осенью 1945-го, к Тарасу приехал племянник. Дальний, с Урала. Звали его Прокопий, по отчеству Савельевич, а по фамилии — Ветров. Мужчина лет сорока, с сединой в густых чёрных волосах и глубокими, печальными глазами, в которых застыла неизбывная тоска. Война не пощадила и его: фашисты сожгли его деревню на Смоленщине вместе с женой Анной и двумя дочками-погодками. Сам он был тяжело контужен, долго лежал в госпитале, а когда вышел — идти было некуда и не к кому. Вспомнил про дальнего дядю в Поволжье и подался на огонёк.

Поселился Прокопий в доме у Тараса. Старик, казалось, помолодел лет на десять. Рядом с ним была не только Надежда с внуком, но и кровный родственник, своя, понятная душа. Только душа у Прокопия была израненная. Мог часами сидеть на завалинке, глядя в одну точку, и не замечать, как над головой пролетают стаи гусей, улетающие на юг.

Надежда часто видела его из своего окна. Видела эту его застывшую позу и чувствовала, как у неё самой щемит сердце. Она-то хоть ребёнка спасала, ради него жила. А у него никого не осталось. Пустота.

Жить рядом и не замечать друг друга было невозможно. Тем более что дед Тарас постоянно их сталкивал. То пошлёт Прокопия Надежде крышу перекрыть, что прохудилась за зиму, то дров наколоть, то картошку перекопать. Надежда сначала стеснялась, отказывалась, но Прокопий делал всё молча, споро и уходил, лишь коротко кивнув.

А уж Егорка, тот к новому человеку так и льнул. Замечал, как дядя Прокопий ловко строгает доски, как чинит сбрую. Подойдёт, сядет рядышком и смотрит.

— Дядь Прокоп, а научи меня так же рубанком строгать, чтоб ленточка вилась? — просил мальчонка.

Прокопий оборачивался, и в глубине его чёрных глаз проскальзывало что-то тёплое. Он садился на корточки, обхватывал ладонями худенькие плечи Егорки и начинал терпеливо показывать, как правильно держать инструмент. Надежда видела это из окна и замечала, как суровое, окаменевшее лицо Прокопия понемногу оттаивает.

Как-то раз, жарким июльским днём 1946 года, они оказались на сенокосе вдвоём. Тарас прихворнул, Егорку оставили с ним, а Надежда и Прокопий пошли косить траву на дальнем заливном лугу. Работали молча, ритмично, взмахами кос срезая сочную, тяжёлую траву. Солнце палило нещадно, пот заливал глаза. Надежда выпрямилась, чтобы перевести дух, откинула с лица выбившуюся прядь волос и встретилась взглядом с Прокопием. Он смотрел на неё не как обычно — скорбно и отрешённо. В его глазах она увидела что-то другое: интерес, тепло и… надежду. Щёки Надежды залил румянец, и она быстро отвела глаза.

Вечером того же дня, когда солнце уже клонилось к закату, заливая всё вокруг мягким золотым светом, Прокопий проводил её до калитки. Остановился, потоптался на месте и вдруг заговорил, глухо и сбивчиво:

— Надежда… Гавриловна… Можно просто Надя? Ты уж прости меня, что я прямо так. Не умею я красиво говорить, да и не к чему это. Дядя Тарас за меня горой, Егорка ваш к сердцу прикипел. А я на тебя смотрю и вижу — тоже ведь одна маешься, как и я. Не в тягость мы друг другу, может? Может, не будем мыкаться поодиночке?

Надежда молчала, глядя на закат. Слова Прокопия падали в душу, как семена в благодатную почву.

— Я, знаешь, как думаю? — продолжил он. — Бог нас с тобой не просто так рядом поставил. Зачем-то это нужно. Чтобы мы друг дружку от тоски спасли. Я… я в жёны тебя зову. Пойдёшь за меня, Надя?

Она повернулась к нему. В его глазах не было ни наглости, ни самоуверенности. В них была мольба и неуверенность. Она смотрела на его седые виски, на глубокие морщины у рта, на руки, тяжело лежащие на плетне, и кивнула. Кивнула, не говоря ни слова, и шагнула к нему. Прокопий бережно, словно боясь разбить, обнял её за плечи, и они так и стояли молча, глядя, как угасает день.

Из окошка своей избы за ними, прикрыв глаза от удовольствия, наблюдал дед Тарас. Он разглядел всё, усмехнулся в бороду, снял шапку и перекрестился на темнеющий небосвод:

— Слава Тебе, Господи, услышал старика. Слава Тебе, что дал дожить до этого часа.

Эпилог

Прокопий и Надежда обвенчались в маленькой сельской церкви, которую чудом не закрыли и не разорили. Через два года у них родилась дочка, которую назвали Серафимой, в честь бабки Прокопия, которую он смутно помнил, но чтил. Егорка к тому времени уже был серьёзным семилетним мужичком. Он взял шефство над сестрёнкой с полным осознанием своей ответственности.

В доме поселился настоящий, крепкий лад. Прокопий оказался мастером на все руки — отстроил заново покосившийся сарай, поправил крыльцо, выкопал новый погреб. Дед Тарас, хоть и сдал здоровьем, но без дела не сидел: нянчил маленькую Симу, плёл корзины из ивняка для хозяйства, учил Егорку столярному делу.

Сима росла бойкой, курносой девчушкой с отцовскими чёрными глазами и материнской светлой улыбкой. Деда Тараса она обожала без памяти. Для неё он был сказочным существом из далёкого прошлого. Она забиралась к нему на колени, теребила его бороду и требовала рассказывать про войну, про царей, про то, как он в молодости на ярмарку в губернский город ездил.

Когда Симе пошёл восьмой год, дед Тарас слег. Проболел он недолго, тихо угасая, словно догоревшая свеча. Умер он на руках у Прокопия и Надежды, благословив их и детей. Похоронили его рядом с Ефросиньей Никаноровной и символической могилой Гаврилы Пантелеевича, в честь которого поставили деревянный крест.

1968 год

Серафима Прокопьевна Ветрова, которую все в Ключёвке звали просто Сима, заканчивала педагогический институт в областном центре. В опустевший родительский дом она приезжала на каникулы. Её встречал отец, поседевший, но всё такой же молчаливый и работящий, мать с добрым, выцветшим от времени лицом и брат Егор, теперь уже главный агроном колхоза, с женой и двумя ребятишками.

Alors que les anciens dirigeants de l’entreprise se sont rendus sur le marché, Sima a été informé par le premier soldat militaire, le premier бечёвкой. Nadejda Gavilovna l’a vu dans ses filles, elle l’a vu.

— C’est ma première femme, Pas, — тихо сказала она. — Я их так и не отправила. C’est tout ce que tu as prévu.

Il est impossible de s’en débarrasser. Il y avait des amis, des gens, l’histoire de deux personnes. Alors qu’ils étaient ensemble, et avant qu’ils ne trouvent un modèle, une femme de taille, Paula Ilitcha Soboleva, qui s’est occupée de sa femme et non вернулся. Ce n’est pas un homme de Nicolas, mais il s’agit d’un petit garçon lubrique d’Egor.

Lors de sa dernière journée de vol, Sim a allumé la lampe et s’est retrouvé à voler. La femme Nadejde a dit qu’elle nous avait dit qu’elle était dans notre vie. La star de Tarase, elle, est pour moi. Le soldat Procope est arrivé à sa nouvelle maison et à son monde. Les enfants sont des gens qui ne sont pas en colère et qui ne sont pas occupés.

Il y a beaucoup de gens qui, comme nous l’avons vu, se sont retrouvés dans la situation de leur vie en tant que écrivain:

«Il s’agit d’une femme qui, sur la ligne de front, est en fait une fille et une femme suisse. Но настоящая война — она здесь, в опустевших избах, в похоронках, которые приносят почтальоны, в слезах матерей и жён, в сиротстве garçon. Je pense qu’il n’y a rien à redire sur la réception. Dans le cadre de la reprise, il est possible de se rendre à l’endroit où il se trouve, et il est important de s’occuper de l’amour, dans le cadre de l’histoire, отдавшем Ensuite, le thermostat est allumé. Les héros que vous avez ne sont pas à la hauteur des commandes. Они — с открытым сердцем. Je suis en train de découvrir ce livre».

Le texte était: «Дед Тарас». J’ai trouvé une personne dans le pays des Clés, en ce qui concerne la nouvelle direction de celui-ci, qui est un homme, un garçon et un militaire. сильнее любой войны, а любовь, как жизнь, вечна. Et maintenant, un ancien ancien, qui est le plus haut responsable de son entreprise, s’est rendu compte que quelqu’un d’autre avait des enfants en fuite, Lorsque vous êtes dans un magasin et que vous souhaitez acheter des produits neufs. Il y a quelque chose que vous avez à faire, c’est la neige.