Через кровь и пепел: любовь, которая победила войну

Dans le cadre de votre travail et de vos sushis, vous pouvez les utiliser sous le pot. Elle s’est retrouvée avant de se retrouver dans le cadre de son propre cadre et n’a pas été utilisée par elle. Il y a beaucoup de possibilités pour que les femmes se sentent bien avec leurs vêtements et leurs verres, ce qui signifie que ce sont des femmes qui sont fortes.

— Vous avez juste un message sur ce chiffre, — мать, Агафья, ползала вокруг неё на коленях, закалывая булавками подол будущего свадебного платья. — Исхудала-то как, болезная. Mais maintenant, avant de rencontrer tous les nouveaux arrivants, c’est ce que vous avez à faire.

Anna Molchala. Les gens ont commencé à jouer avec eux sur le cuir, ce qui leur a permis d’entrer dans leurs affaires, et Agath a donné un coup de main à leur main.

— Мама, — голос Анны сел до хрипоты. — Maman, je ne peux pas. Je ne peux pas être pour quelqu’un. Сердце не лежит.

— Полно тебе, — Агафья, не поднимаясь с колен, подняла голову и посмотрела на дочь снизу вверх. — Даниил — парень с головой. Si vous l’utilisez, vous n’en aurez pas besoin. Dans la région, vous êtes en ville — ценили. Дом — полная чаша. Qu’est-ce que c’est que ça ?

— Любви мне надо, — прошептала Анна, глотая слёзы. — Maman, Lubvi.

— Любофф, — передразнила мать, с усилием поднимаясь с колен. Alors que vous l’achetiez avant votre enfant, vous avez le temps de tourner. — Et si Eremeem твоим это любовь? С пустозвоном? Alors, que pensez-vous de votre projet dans ce moment-là, vous devez savoir que votre projet n’est pas possible ? Pensez-vous que vous n’avez pas vu si vous ne l’aviez pas vu ? А он на тебя? Il s’agit d’une chose qui s’est produite à l’intérieur de votre maison : il vous faut des vêtements et des vêtements.

— Гриша не такой, — Анна мотнула головой, отчего несколько шпилек вылетели из её русой косы и со звоном упали на пол.

— Гриша, — хмыкнула Агафья. — Еремей он. Ce n’est pas là que je suis, mais je ne l’ai pas dit. А вот Даниил — мужик серьёзный. Je suis sur votre affaire. Je ne l’ai jamais compris, mais je pense qu’il n’y avait pas de mariage possible. Est-ce que ce n’est pas l’amour ? C’est exactement ce que l’amour vous réserve.

— Я лучше в окно брошусь, — тихо, но твёрдо сказала Анна.

Agaфья замерла. Dans tous les verres de Melknul, tout cela est grave. Alors qu’ils étaient occupés par des filles et qu’ils étaient en train de jouer, ils se sont rendus chez eux.

— Дура ты, Анька! Alors, est-ce que tu es le plus léger? J’en ai un autre pour trois de mes amis. Je suis avec vous, je l’ai trouvé. C’est un petit garçon, ton fils est là. А любовь? Le lubrifiant sur le cheval n’est pas varié et il n’y a pas de problème. Lubrifier — c’est un homme qui ne peut pas s’occuper d’un homme, mais un enfant doit le faire. C’est ça l’amour !

Pour cela, votre colonne vertébrale s’est effondrée, votre assiette a été mise à rude épreuve.

— Стой смирно! Et qu’est-ce que c’est ? Il n’y a pas de sport dans le groupe. Le tracteur est en mesure de le faire et c’est ce qu’il fait. Il n’y a qu’un seul homme dans votre voyage. Гульба одна на уме. Et comme vous le savez, ce que vous avez besoin de Daniela, c’est que vous l’avez entendu. Je pense qu’il n’y a rien de tel qu’un jour, juste avec l’aide. Поматросит и бросит.

Анна закрыла глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Там, за закрытыми веками, стоял Еремей — кудрявый, с вечной улыбкой на губах, с руками, пахнущими машинным маслом и полем. Когда он смотрел на неё, у неё подкашивались ноги. Когда он шутил, она смеялась громче всех, даже если шутка была глупая. А когда на прошлой неделе он при всех обнял её за талию и прошептал на ухо: «А ты ничего, Анечка, созрела», — сердце её ушло в пятки, но оторвать его руку не хватило сил.

История, рассказанная матерью, была правдой лишь наполовину. Месяц назад отец Анны, Матвей, и отец Даниила, Захар, сидели за бутылкой самогона и решали судьбу детей. Оба были фронтовиками ещё с Первой мировой, оба потеряли в Гражданскую кого-то из родных. Дружба их была крепкой — на крови и водке. И когда Захар сказал: «А не породниться ли нам, Матвей?», Матвей долго не думал.

— Дочка у меня на выданье, работящая, тихая, — сказал он, наливая ещё по одной. — А у тебя сын учёный. Чего ждать-то?

Даниила тогда в селе не было — он заканчивал последний курс в Ленинграде. Вернулся через неделю, и Захар поставил его перед фактом: «Жениться тебе, Даня, пора. На Анке, Матвеевой дочке. Хорошая девка, не шалава какая-нибудь».

Даниил не возражал. Он помнил Анну маленькой девчонкой с косичками, что бегала за ними с Алексеем, её старшим братом. Потом он уехал, учился, работал, думал о карьере, о науке. О женщинах он думал мало — не до того было. А тут приехал в родное село и увидел её. Анна стояла у колодца, поправляя платок, и солнце так ярко освещало её лицо, что Даниил на миг ослеп. «Красивая», — подумал он тогда. Но любви не почувствовал. Чувство долга, одобрение отца, ощущение правильности поступка — вот что им двигало.

Две недели ухаживаний. Он носил ей леденцы из города, дарил ленты. Он дважды пытался заговорить с ней о чём-то, кроме погоды и планов на урожай, но язык деревенел. А она смотрела сквозь него. Даниил не был дураком, он видел, куда бегают её глаза, когда Еремей проходит мимо. Но он знал: слово отца — закон. И Матвей своего слова не нарушит.

Конфликт в доме Анны разгорелся не сегодня. Он тлел уже два месяца, с того самого вечера, когда отцы ударили по рукам.

— Не пойду, — сказала тогда Анна, впервые в жизни подняв на отца глаза.

Матвей не бил дочь. Он просто посмотрел на неё тяжёлым, свинцовым взглядом, от которого у Алексея, её брата, поджилки тряслись даже в армии.

— Пойдёшь, — сказал он тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Еремей этот — не жених. Он — ветер. А ты моя дочь. И будешь жить, как человек. Или ты хочешь, как тётка твоя, Дуня, в девках век вековать да чужих детей нянчить?

Анна тогда убежала в сад, проплакала до ночи, а наутро нашла Еремея у кузницы.

— Еремей, — выдохнула она, хватая его за рукав промасленной рубахи. — Забери меня. Уведи. Я всё для тебя сделаю, только не отдавай меня Даниилу.

Еремей усмехнулся, смерил её взглядом. Хороша, спору нет. Глаза как озёра, коса толстая, фигура — кровь с молоком. Но связываться с Матвеем? Который из ружья стреляет без промаха и слово держит крепче стали? Нет уж, увольте.

— Ты чего, Анька? — отстранился он. — Зачем мне жениться? Я человек вольный. И потом, ты ж невеста Данилы. Не по-людски это.

— А то, что ты с Глафирой гуляешь, по-людски? — в отчаянии выкрикнула Анна.

— А при чём тут Глафира? — нахмурился Еремей. — Глафира — вдова, сама себе хозяйка. А ты — девица. С тобой, окромя свадьбы, никак. А я не готов, Аня. Не готов я семью кормить, детей растить. Мне погулять охота, пока молодой. А ты вон, иди к Дане, он тебя и кормить будет, и любить по-учёному.

Он отцепил её руку и ушёл. Анна осталась стоять, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Сейчас, стоя в сшитом матерью платье, она вспомнила этот разговор и снова заплакала. Мать, орудуя булавками, больно колола ей спину, но Анна не чувствовала боли. Душа болела сильнее.

— Будет тебе сырость разводить, — прикрикнула Агафья. — Подумаешь, Еремей! Плюнь и разотри. Даниил вон завтра с утра придёт, подарки принесёт. А послезавтра и свадьба. Ты уж потерпи, дочка. Все бабы через это проходят.

— Мама, я не хочу замуж. Я не люблю его.

— А полюбишь, — отрезала мать. — Стерпится — слюбится.

Анна рванулась, платье жалобно хрустнуло в швах. Агафья ахнула, глядя на оторванный рукав.

— Ты что творишь, иродова душа?!

— Не надо мне ничего! — закричала Анна, срывая с себя платье. — Ни платья, ни свадьбы! Ничего не надо!

Она швырнула платье на пол, накинула старенький сарафан и выбежала в сени. Агафья хотела бежать за ней, но в этот момент в окно громко забарабанили.

— Агафья! Матвей! Выходите! — кричала соседка, тётка Прасковья. — Беда!

Сердце у Агафьи оборвалось.

Часть вторая. Пламя

Они бежали к сельсовету, запыхавшись. Матвей выскочил из сарая, не выпуская из рук молотка. Анна, забыв про обиду, выбежала следом.

У сельсовета уже собралась толпа. Люди стояли плотной стеной, и над ними висела такая тишина, что было слышно, как в траве стрекочет кузнечик. Председатель колхоза, дядька Павел, держал в руках бумажный листок, и лицо у него было серым, как зола.

— Товарищи, — начал он, и голос его сорвался. — Война, товарищи. Немцы напали. Сегодня в четыре утра.

Тишина взорвалась криками, плачем, причитаниями. Кто-то осел на землю, кто-то бросился обнимать родных. Анна стояла, вцепившись в руку матери, и смотрела, как меняются лица односельчан. Страх, гнев, отчаяние — всё смешалось в единый гул.

— Завтра мужикам собираться! — перекрывая шум, закричал председатель. — Кто может держать оружие — к военкомату! Я первый иду! Кто со мной?

Руки взметнулись вверх. Анна увидела, как её отец выпрямился, расправил плечи и медленно, будто сбрасывая груз лет, поднял руку. Агафья рядом с ней охнула и прижала ладонь ко рту.

— Матвей, ты ж старый уже! — крикнула она.

— Молчи, женщина, — оборвал её отец. — Родина в опасности. Какая разница, старый, молодой?

Они вернулись домой, когда уже стемнело. Анна сидела на лавке, сжимая в руках изорванное платье, и смотрела в одну точку. Мысли путались.

— Откладывается свадьба, — тихо сказал Матвей, садясь за стол. — Не до того сейчас.

Анна вздрогнула. Она хотела обрадоваться, но радости не было. Была только пустота и липкий страх за отца, за брата Алексея, который служил в Ленинграде, за всех.

В дверь постучали. Вошёл Захар, отец Даниила. Он выглядел ещё более посеревшим, чем председатель.

— Даня уходит, — сказал он, глядя в пол. — С председателем. Завтра.

Матвей кивнул.

— Значит, судьба. Война всё перемешала.

— Он просил передать, — Захар поднял глаза на Анну. — Сказал: пусть ждёт. Вернусь — сыграем свадьбу. Если не вернусь… ну, значит, не судьба.

Анна вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Этот серьёзный, хмурый парень, которого она боялась, уходит на войну. Уходит, чтобы защищать её, её мать, её сестрёнку Машу, которую она держала на руках. А она его боялась. А она его не любила.

— Я провожу его, — сказала она, вставая.

На улице было свежо. У околицы собралась толпа баб и девок. Мужики стояли отдельно, с вещмешками за плечами, с винтовками и охотничьими ружьями. Даниил был среди них — высокий, прямой, с сосредоточенным лицом. Увидев Анну, он шагнул к ней.

— Зря пришла, — сказал он тихо. — Ночь на дворе.

— Я проводить, — Анна опустила глаза. — Ты… ты береги себя.

Он усмехнулся уголками губ.

— Береги. Ты тут тоже… без нас. Сестрёнку береги, мать с отцом.

— Я буду.

Повисла пауза. Анна чувствовала, что должна сказать что-то важное, но слова застревали в горле. А Даниил смотрел на неё, и впервые в его взгляде не было той серьёзной отстранённости. Была тревога и… нежность?

— Ань, — позвал он. Она подняла голову. — Я знаю, что ты меня не любишь. И знаю про Еремея. Но я всё равно вернусь. И тогда… тогда, может, ты на меня по-другому посмотришь. А если нет — неволить не стану. Живи, как знаешь.

Он развернулся и пошёл к остальным, не дожидаясь ответа. Анна смотрела ему вслед и чувствовала, как в груди что-то странно защемило. Не любовь, нет. Но что-то новое, доселе незнакомое — уважение? Благодарность?

Еремей тоже был здесь. Стоял в сторонке, курил самокрутку, щурился на дым. Анна подошла к нему.

— Ты чего не идёшь? — спросила она тихо.

— А чего я пойду? — лениво ответил он. — Призовут — пойду. Сам нарываться? Не, я не дурак. Месяц-другой, и без нас разберутся. Сила у нас, вон, какая. А я тут нужнее, с бабами останусь, хозяйство поднимать.

Анна смотрела на него и вдруг, в первый раз, увидела его по-настоящему. Красивый, да. Весёлый, да. Но в глазах — пустота. И трусость. Липкая, мелкая трусость, от которой захотелось отшатнуться.

— Ну, как знаешь, — сказала она и, не прощаясь, пошла к дому.

Часть третья. Октябрьский пепел

Они жили как в страшном сне. Письма от Даниила приходили редко. От Алексея — чаще. Он писал, что они с Даниилом встретились под Смоленском, что Даня спас ему жизнь, вытащил из-под обстрела. Анна перечитывала эти строчки по многу раз, пытаясь представить того хмурого и серьёзного парня с рукой, перевязанной бинтами, который тащит на себе её брата.

А потом пришли они.

Октябрь выдался холодным и дождливым. Немцы вошли в село на рассвете, когда народ ещё спал. Они ворвались в дома, выгоняли людей на улицу, кричали, стреляли в воздух. Матвей, услышав шум, первым делом задвинул Анну и Машу в подпол, завалив лаз мешками с картошкой.

— Сидеть тихо, — приказал он. — Что бы ни случилось, не выходить.

Он вышел во двор. Агафья стояла на крыльце, бледная как полотно. Немцы уже были здесь. Двое солдат с автоматами и третий — в чистой форме, с собакой на поводке. А за их спинами, у калитки, стоял он. Еремей. На рукаве у него была белая повязка.

Матвей шагнул вперёд, заслоняя собой дом.

— Это что ж ты, Еремей? — спросил он негромко. — Родину продал?

Еремей отвёл глаза. Немецкий офицер что-то спросил, указывая на дом. Еремей перевёл:

— Он спрашивает, есть ли в доме оружие. И партизаны.

— Нет у нас ничего, — твёрдо ответил Матвей. — Мы люди мирные.

Офицер кивнул и что-то приказал солдатам. Они вошли в дом. Агафья вскрикнула, рванулась за ними, но Матвей удержал её. Из дома донёсся грохот — переворачивали мебель, разбивали посуду.

— Матвей, — прошептала Агафья. — Там же девочки…

— Молчи, — сквозь зубы процедил он.

Солдаты вышли, злые, пустые. Офицер, видимо, приказал обыскивать дальше. Они пошли к сараю. И тут Еремей, помявшись, сказал что-то офицеру, указывая на дом. Офицер усмехнулся и кивнул.

— Что ты сказал? — спросил Матвей, шагнув к Еремею. В голосе его зазвенела сталь.

— Сказал, что у вас погреб хороший, — ответил Еремей, не глядя на него. — Картошку, поди, прячете. А немцы жрать хотят.

— Скотина ты, Еремей, — выдохнула Агафья.

Она рванула в дом, опережая солдат. Матвей побежал за ней. Но было поздно — солдаты уже вошли в сени, и один из них, опытным взглядом, заметил край половика, который сдвинулся, когда Агафья бежала. Он дёрнул его и увидел кольцо подпола.

— Партизанен? — рявкнул он, вытаскивая пистолет.

Матвей бросился на него, пытаясь оттащить. Второй солдат ударил его прикладом в спину. Матвей упал. Агафья завизжала, вцепилась в руку немца, открывающего люк. Тот отшвырнул её, как котёнка. Люк распахнулся. Внизу, в темноте, прижимая к себе пятилетнюю Машу, сидела Анна.

— Мама! — закричала Маша.

Анна зажала ей рот рукой, но было поздно. Солдат засмеялся, полез в подпол. Анна, не помня себя, схватила Машу и, подсадив её к выходу с другой стороны, полезла следом. Ей повезло — там был лаз в подполье, через который они когда-то чистили погреб от прошлогодней картошки. Она вытолкнула сестру, вылезла сама и, не разбирая дороги, побежала через огород, ломая кусты смородины, падая, поднимаясь и снова бегом. Сзади слышались крики, выстрелы, вой собаки.

Она бежала до тех пор, пока лес не сомкнулся за ней стеной. Только тогда она остановилась, упала на колени, прижимая к себе дрожащую, зареванную Машу. Лес молчал. А из-за спины, оттуда, где осталось село, поднималось зарево. Горел её дом.

Она не знала, что случилось с матерью и отцом. Она видела только, как Еремей с повязкой на руке стоял у калитки и смотрел на дом, когда они выбегали. А потом раздались выстрелы. И всё стихло.

Часть четвёртая. Зима надежды

Выжило семеро. Семеро из ста. Те, кто успел убежать в лес, как Анна. Те, кого не было в селе в тот день. Старый дед Кондрат, ветеринар Арсений с женой и двумя детьми, тётка Прасковья с внуком да две девчонки-подростки, спрятавшиеся в овраге. И Анна с Машей.

Арсений, мужик хозяйственный и смекалистый, успел увести в лес не только семью, но и трёх коров, лошадь и десяток кур. Это спасло им жизнь. Они вырыли землянку в глубине леса, замаскировали её ветками и жили так, как жили их предки сотни лет назад — охотой, рыбой, тем, что могли собрать в лесу.

Зима была страшной. Анна забыла, что такое тепло. Она спала, прижимая к себе Машу, и грела её своим телом. Руки её огрубели, потрескались до крови. Но она не жаловалась. Она работала наравне с мужиками — рубила дрова, таскала воду, чистила снег. Ночью она сидела у крохотного очага и смотрела на огонь, вспоминая тот день, когда пожелала, чтобы мир рухнул. Мир рухнул. Но она осталась.

— Ань, — позвал её однажды дед Кондрат. — Ты не убивайся так. Живым — жить. Родителей не вернёшь.

— Я знаю, деда, — тихо ответила она. — Я не убиваюсь. Я злюсь. На себя, дуру, которая о любви мечтала, пока люди гибли. На Еремея — гада ползучего. На войну эту проклятую.

— Злость — оно хорошо, — кивнул дед. — Злость помогает жить. Только ты её в дело направь, не в душу. Душу злостью травить — себя не жалеть.

Весной они вышли из леса. Села больше не было. Чёрные остовы печей торчали из земли, как надгробья. Пепел и тишина.

— Ну, бабы, — сказал Арсений, оглядывая пепелище. — Будем строить заново. Или в город пойдёте? Там кормиться легче.

— Не пойду, — твёрдо сказала Анна. — Здесь мои родители лежат. Здесь земля наша. Я остаюсь.

Она посмотрела на Машу. Та держалась за её руку и смотрела на мир большими, взрослыми не по годам глазами. Ей было почти шесть.

— Я с тобой, Аня, — сказала она тихо.

К осени 1942 года поставили первый барак. К весне 1943-го — ещё два. Люди возвращались. Не все, немногие. Те, кто уцелел в оккупации, кто бежал из плена, кого эвакуировали, а потом потянуло обратно, на пепелище. Село оживало. Медленно, трудно, но оживало.

Анна работала не покладая рук. Сначала на расчистке, потом на строительстве, потом в поле. Она научилась косить, пахать, доить коров, лечить мелкие раны. Дед Кондрат, видя её рвение, взял её в помощницы. А когда старый председатель, единственный вернувшийся с войны инвалид, не выдержал и умер от ран, люди собрались на сход.

— Кого ставить? — спросил Арсений, который стал негласным лидером.

— Аньку давайте, — сказала тётка Прасковья. — Девка работящая, грамотная. Школу кончила. Вон у Кондрата всему научилась. Человек она надёжный. Не бросит.

Анна испугалась.

— Куда мне? Я ж молодая, неопытная.

— А нам опытные все поумирали, — отрезал Арсений. — Молодые — значит, живучие. Давай, Аня. Не подведи.

Она не подвела.

Часть пятая. Возвращение

Зимой 1944 года, в канун Нового года, в дверь барака, где жила Анна с Машей и дедом Кондратом, постучали. Анна открыла и обомлела.

На пороге стоял Даниил. Худой, обросший щетиной, в шинели, прожжённой в нескольких местах, с пустым рукавом, заправленным за пояс. Но живой.

— Даня, — выдохнула она.

— Здравствуй, Аня, — сказал он тихо. — Пустишь погреться?

Он вошёл, сел к печи, протянул озябшие руки к огню. Дед Кондрат засуетился, поставил чайник. Маша смотрела на незнакомого дядю во все глаза.

— Как ты? — спросила Анна, садясь напротив.

— Живой, как видишь. Руку вот потерял под Кёнигсбергом. Комиссовали. А Лёшка твой жив, герой. Письмо тебе передавали?

— Передавали. Я знаю.

Повисла пауза.

— А ты… как тут? — спросил Даниил, оглядывая скудное убранство барака.

— Живём, — пожала плечами Анна. — Дом сгорел. Родителей убили. Немцы. И… и Еремей. Он полицаем был.

Даниил сжал кулак здоровой руки.

— Я знаю. Мне говорили. Сволочь.

— Он погиб, — тихо сказала Анна. — Весной сорок второго. Партизаны его выследили. Не дед Кондрат, другие. Но его нашли в лесу. И дружка его, Генку. Я не жалею.

Она говорила это спокойно, будто о чём-то обыденном. Даниил смотрел на неё и не узнавал. Перед ним была не та наивная девчонка, которая боялась его хмурого взгляда. Перед ним была женщина. Сильная, усталая, с глазами, в которых горел ровный, холодный огонь.

— Аня, — сказал он. — Я ненадолго. Завтра пойду в район, отмечаться. А потом… потом не знаю. Жить где-то надо. Работать.

— Оставайся здесь, — просто сказала Анна. — Места хватит. Деду Кондрату, мне, Маше и ты. А завтра в район вместе пойдём. Мне бумаги подписывать надо.

Наутро они пошли в район. Анна вела себя официально, сухо. В райисполкоме её встретили с уважением — председательница из самого гиблого села, которое она не бросила, а поднимала из пепла. Даниила оформили, дали направление. А когда вышли на крыльцо, Анна остановилась и посмотрела на него.

— Даня, — сказала она. — Ты меня прости. За всё.

— За что? — удивился он.

— За то, что дурой была. За Еремея. За то, что не ценила, кто рядом.

Он усмехнулся.

— А ты сейчас ценишь?

— Сейчас — да. Я многое поняла. Любовь — она не в соловьиных трелях. Любовь — это когда человек за тебя умирать готов. Когда он тебя из огня выносит. Когда он тебя, дуру, не бросает, а возвращается, руку потеряв, и стоит на пороге.

Даниил молчал. Потом шагнул к ней и, обняв здоровой рукой, прижал к себе.

— А я, знаешь, о чём на фронте думал? — прошептал он. — О тебе. О том, как ты у колодца стоишь. И о том, что я хочу, чтобы ты меня любила. Не из-за долга. А просто так.

— Просто так не бывает, — прошептала Анна в ответ. — Просто так — это пустое. А у нас с тобой — всё через кровь и пепел. Через смерть. Это крепче, чем просто так.

Они вернулись в село, и Анна объявила деду Кондрату, что Даниил остаётся. А через неделю пришло письмо от Алексея. Он писал, что война для него кончилась в Берлине, что он жив, ранен легко, и что едет домой. И не один. С медсестрой, которую спас и на которой обещал жениться.

Весной 1945-го, когда отгремел салют Победы, в село начали возвращаться мужики. Немногие. Кто без руки, кто без ноги, кто с обожжённым лицом, кто с душой, искалеченной навсегда. Но живые. Анна встречала всех, находила каждому место, каждому дело. Она стала для них не просто председателем, а матерью, сестрой, совестью.

Даниил работал рядом с ней. Он не лез в руководство, не пытался командовать. Он просто делал то, что мог — здоровой рукой. А она советовалась с ним по любому вопросу. И люди видели, как смотрят друг на друга эти двое. И понимали: это не просто председатель и помощник. Это семья.

Часть шестая. Жизнь после смерти

Осенью 1945 года они поженились. Свадьбы, как таковой, не было — не до того. Просто расписались в сельсовете, который к тому времени отстроили заново, и посидели узким кругом: Алексей с женой Тоней, дед Кондрат, Арсений с семьёй, тётка Прасковья да ещё несколько человек.

Анна была в простом ситцевом платье, не в подвенечном. Даниил — в гимнастёрке с пустым рукавом. Они пили самогон, который нагнал Арсений, и молчали. А потом Анна встала и сказала:

— Спасибо вам, люди, что выжили. Спасибо, что не бросили. И спасибо тебе, Даня, что вернулся. Я клянусь перед всеми: я сделаю всё, чтобы наше село снова зажило. Чтобы дети здесь рождались, чтобы хлеб рос, чтобы коровы мычали. Чтобы жизнь победила.

Она заплакала. Впервые за четыре года. И Даниил обнял её своей одной рукой, и она плакала у него на плече, а он гладил её по голове и шептал:

— Всё хорошо, Аня. Всё теперь хорошо.

Через год у них родился сын. Назвали Матвеем — в честь деда. А ещё через год — дочь, Агафью. Дед Кондрат нянчился с ними, как с собственными, и говорил, что доживёт до того дня, когда они в школу пойдут, и обязательно дожил.

Село росло. Приезжали новые люди — демобилизованные солдаты, которые не захотели возвращаться в разорённые города, эвакуированные, которым некуда было ехать. Анна всех принимала. Давала землю, помогала строить дома, устраивала на работу.

Даниил, несмотря на увечье, стал лучшим счетоводом в районе. Его мозг работал чётко, как машина. Он составлял планы, рассчитывал бюджет, находил поставщиков. А Анна была душой. Она знала каждого в селе, знала, у кого какие беды, кому нужна помощь, кого поддержать словом, кого делом.

О Еремее старались не вспоминать. Aujourd’hui, certaines personnes, Anna a regardé un petit garçon, sur sa femme, s’occuper de ses amis, et j’ai pensé à lui, pour le plaisir qu’il avait краю пропасти. Si, à ce moment-là, on ne s’en rendait pas compte, si on était sur un noir, on ne pouvait pas dire que Danielle était là. эти мысли прочь.

1950 год. Лето.

Elle s’est installée dans le camion et a été projetée dans le véhicule. Je pense que c’est vrai, je ne sais pas, avec les beaux chats du professeur et du professeur, avec mes amis, avec la nouvelle école, mon chéri. postroil всем миром. Il y a beaucoup de choses à faire. De leur propre société, de leur ferme, de leur club, ils peuvent jouer ensemble et danser sur leur musique. C’est vrai.

Сзади подошёл Даниил, обнял её за плечи. Les agences de police doivent voyager avec les bébés. La double fille s’est retrouvée dans les bras de ton ami et s’est retrouvée avec ton frère.

— О чём задумалась? — спросил он.

— À ce moment-là, — ответила Анна, — что родители наши были правы. Vous êtes probablement sur la bonne voie. Je suis vraiment sûr que je n’ai rien dit. En fait, c’est ce que je pense, comme ça. А жизнь — она нас сама научила.

— Научила, — согласился Даниил. — Дорогой ценой научила.

— Дань, — Анна повернулась к нему, заглянула в глаза. — Et tu es prêt ? Qu’est-ce qui, en ce moment, est arrivé à l’étudiant ?

— Я не настаивал, — улыбнулся он. — Je suis déjà à l’hôtel, tu es mon meilleur. Est-ce que tu es là ? Смотри вокруг. Regardez le bébé. C’est vrai. C’est tout à fait ça. C’est exactement ce que tu as fait, au début. Non, Anya. Je ne sais pas. Ce n’est pas vrai.

Il s’est avéré qu’il y avait un tel homme, des machines à laver et des vêtements de sport, qui étaient des gymnases.

— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже ни о чём не жалею. C’est juste que ce n’est pas le cas. En tout cas, ce n’est pas vrai.

C’est vrai, je me suis retrouvé en voiture. Солнце клонилось к закату, заливая всё вокруг золотым светом. Где-то за мычала корова, залаяла собака, засмеялись дети.

— Пойдём, — сказал Даниил. — Нас дома ужин ждёт. Tonia avec Luchkoy s’est rendu compte qu’il était prince.

— Пойдём, — кивнула Анна.

Alors qu’il parlait à Matveyku, Daniel a mis Galochku en plein air, et il a découvert qu’il était trop grand pour lui, pour lui, pour lui, которое они выстрадали, выжили и построили сами.

Pour votre entreprise, sur votre bateau, vous êtes en bonne voie, et vous avez des chances de vous faire plaisir, mais ce n’est pas le cas. Dans tout le monde, je pense que je suis en voyage. Il n’y a rien à faire. Живые шли вперёд.

Contes.