
Бабушка ждала внуков а приехал Макар
ЧАСТЬ 1
— Мам, ты только не перебивай, ладно?
Алёна звонила во вторник. А по вторникам она никогда не звонила. Надежда уже закрыла кур, полила огурцы и поняла: не к добру это.
— Операцию мне назначили через неделю. По квоте. Ждала с осени. Если откажусь — заново талон оформлять.
Надежда слушала молча.
— Юра на вахте до конца августа. Мамы его нет. Больше просить некого. Возьми Макара к себе, мам, на две недели всего! Я выпишусь и сразу заберу.
Надежда ответила ровно, как всегда говорила о том, что у неё давно решено.
— Чужого мне не привози, я своих внуков жду!
— Не будет у меня своих, мама! Врачи сказали, что не будет!
— Врачи и ошибаются, — отрезала Надежда. — Родишь ещё, вот увидишь.
Осенью Алёна сказала, что они с Юрой берут ребёнка из детдома. Надежда выслушала и сказала одно: «Чужого не надо».
Больше они про это не говорили.
— Ну так приезжай тогда ты к нам! — не сдавалась Алёна. — Поживёшь у нас, пока я в больнице!
— А огород я на кого брошу, а кур? Нет, Алёна, не поеду я, и не проси.
— В субботу привезу, — сказала наконец Алёна. — Больше мне его везти некуда, мама.
И положила трубку первой. Чего за ней раньше никогда не водилось.
Надежда посидела на кухне. Потом встала, пошла в Алёнину комнату и перестелила кровать чистым бельём.
Раз уж привезут, не на голом же матрасе спать. Порядок есть порядок.
А там поглядим…
—
ЧАСТЬ 2
В субботу, ближе к обеду, Алёна подъехала к дому. Ехала она из города несколько часов и вышла усталая, а за ней с заднего сиденья вылез мальчик и сам достал свой пакет с вещами.
Макар был тихий, худенький, слушался с одного слова и ни о чём не просил.
В садик он ещё не ходил. Как забрали его зимой, Алёна держала его дома, чтобы привык. Сидела с ним сама, сначала в отпуске, потом за свой счёт, а с весны вышла на работу, и с Макаром сидел Юрий, пока в конце мая не уехал на вахту.
— Здравствуй, бабушка, — сказал Макар, как его научили в машине. — Мама сказала, я у тебя поживу, пока она в больнице.
— Здравствуй, — ответила Надежда. — Поживёшь, раз так. Проходи в дом, нечего на солнце стоять.
Что он назвал её бабушкой, Надежда поправлять не стала, но и ласкового слова не нашла.
Алёна весь день ходила за матерью по дому и рассказывала про сына: днём он спит часок-другой, если не уложить, так к вечеру капризничать не станет, а просто сидит и молчит, лучше уж уложить. Темноты боится, хоть и не скажет никогда.
— Ты в коридоре свет на ночь оставляй, мам, хорошо? — просила Алёна. — Он не попросит, он вообще ничего не просит, так ты сама не забывай. Проснётся ночью, а кругом темно, он и будет лежать до утра, глаз не сомкнёт.
— Оставлю, — ответила Надежда. — Мне не жалко, свету на всех хватит.
Ночью, когда Макар уснул, Алёна вышла на кухню, а Надежда там и сидела, не ложилась. Свет в коридоре горел, как велели.
Помолчали они, а потом мать всё же спросила то, что весь день у неё на языке вертелось.
— Зачем тебе это, Алёна? — спросила она. — Жили вы с Юрой хорошо, ни в чём не нуждались, по-людски жили. Зачем тебе такую ношу на себя брать, чужого растить? Сама ведь знаешь, какие они бывают, из детдома-то!
— Затем, что я мать, мама, — ответила Алёна. — Мне сколько раз говорили, что матерью мне не быть, а я всё равно мать. Ты вот этого никак понять не хочешь… Ну и не надо, сейчас не надо. Ты его только не обижай, больше я ничего не прошу.
— Я детей не обижаю, — отрезала Надежда. — Ты хоть раз видела, чтоб я на ребёнка голос подняла? Вот и не говори.
Утром Алёна собралась в город: в понедельник ей надо было ложиться, а до того ещё и дома дела закончить. Макара она долго держала возле себя у машины, что-то ему говорила тихо, а он кивал и слушал.
Макар не заплакал, нет, даже не насупился, а сказал матери «пока», как говорят, когда до вечера расстаются, и стоял у калитки, пока машина не повернула за угол.
Надежда ещё подумала, что больно уж послушный, не по-детски…
Вещи свои Макар так и держал в пакете, и когда они вернулись в дом, спросил, куда ему их положить. Надежда открыла было шкаф, да и закрыла обратно: висели там её пальто, лежали зимние платки, валенки на нижней полке стояли, всё по своим местам, как она любила.
— Шкаф мой, там зимнее, — сказала Надежда. — Пакет пусть у кровати стоит, на две недели всего, нечего туда-сюда перекладывать.
— Хорошо, — ответил Макар и поставил пакет у кровати, ровно, к самой стенке, чтобы никому не мешал.
Порядок в доме был заведён давно, и мальчику она его объяснила в первый же день, коротко, по пунктам: утром умыться, кровать за собой заправить, по грядкам не ходить, за калитку одному не выходить, днём спать.
Макар всё делал с одного слова, повторять ему не приходилось. Умывался сам, кровать заправлял ровно, по огороду ходил только по дорожке, а днём ложился и лежал тихо, даже если не спал.
Ничего не просил, ни разу не засмеялся, а если она его о чём спрашивала, отвечал «да» или «нет», и всё. Надежда говорила с ним только по делу и звала его то «мальчик», то никак, а имени его вслух не говорила.
Она его не обижала, нет, голоса на него не подняла ни разу, а только держалась от него в стороне, как от гостя, который скоро уедет.
В понедельник Алёна легла в больницу, во вторник ей сделали операцию, и вечером Надежда сама позвонила в отделение, там ей сказали, что всё прошло хорошо. А в среду позвонила уже сама Алёна.
Голос у неё был слабый, говорила она медленно, с передышками, и Надежда, послушав, отдала трубку Макару: пусть хоть мать услышит, ей сейчас это нужнее всего.
— Мама, я слушаюсь, — сказал Макар в трубку. — Да, сплю днём. Да, кровать заправляю. Нет, не плачу, честно.
Каждое утро у кровати стоял его пакет, завязанный, собранный, и ничего из вещей мальчика нигде в комнате не лежало. Надежда сначала думала, что приучили его так в детдоме или Алёна приучила, и даже похвалила про себя: аккуратный, не то что иные, у которых носки по всему дому валяются.
В среду она постирала его рубашки и шорты, развесила на верёвке, а к вечеру, когда всё высохло, Макар сам снял чистое, сложил и тут же убрал обратно в пакет. Она и тут подумала: вот ведь порядок любит, весь в неё, хоть и не родной…
А в четверг она проспала, мальчик поднялся первым, и в ванной она не нашла в стаканчике его зубной щётки. Вечером он умывался, это она видела, щётка стояла рядом с её щёткой. Пижамы на кровати тоже не было, а кровать была заправлена ровно, и пакет стоял у стенки, завязанный.
Надежда развязала его и посмотрела: там лежало всё, до последней рубашки, и пижама, и щётка в пакетике. Тут она и поняла, почему пакет каждое утро стоял завязанный. Каждое утро он собирал всё целиком, как в дорогу, а вечером развязывал и доставал только пижаму да щётку, чтобы утром опять уложить.
— Ты чего вещи каждое утро собираешь? — спросила Надежда, когда Макар пришёл из сеней. — Кто тебя так научил? Тебя ведь никто никуда не гонит.
— Чтобы тебе не ждать, когда повезёшь, — ответил Макар. — Если сразу ехать надо, а у меня всё собрано, так быстрее.
Ничего Надежда ему не ответила, только завязала пакет обратно, как было, и поставила к стенке. Весь день она ходила сама не своя, всё у неё из рук валилось, а мальчик делал всё, что велено, и молчал.
Вечером она позвонила Алёне в больницу и долго не знала, с чего начать.
Потом сказала прямо, как было: так, мол, и так, пакет каждое утро собирает, и щётку туда, и пижаму, говорит, чтобы ей не ждать, когда повезёт. Алёна долго молчала, и мать уже думала, что связь прервалась.
— Мам, я тебе не сказала одного, — наконец проговорила Алёна. — До нас он месяц жил в другой семье, под опекой. А потом они его вернули в детдом, сказали, что не справились. Он вернулся туда со своими вещами в пакете, мне в опеке рассказывали… Ты не сердись, мама. Я боялась тебе говорить.
— Чего ж ты боялась? — спросила Надежда. — Я тебе что, чужая?
— Ты бы сказала: вот видишь, и люди вернули, — ответила Алёна. — Ты бы так и сказала, мама, я тебя знаю. А мне и без того было тяжело.
Надежда хотела возразить, да не нашла чем. Ведь и правда сказала бы, чего уж тут… Положила трубку и долго сидела на кухне, не зажигая света.
Ночью Надежда не спала. Лежала и думала: вот она ждала своих внуков, родных, и столько слов про них наговорила, а этому, который живёт у неё в доме, что дала?
Кровать да правила, да «по грядкам не ходи». А он ведь уже раз ехал со своим пакетом назад, туда, откуда его взяли, и теперь каждое утро ждёт, что и она его повезёт. Стыдно ей стало, хоть вставай да иди его будить, только не знала она, что ему сказать.
Встала Надежда рано, ещё до петухов, Макар спал. Свет в коридоре горел, как всегда. Она открыла шкаф, вынула с одной полки свои платки и кофты, сложила их на стул, а потом унесла в кладовку, пусть там лежат, ничего им не сделается.
Полку протёрла, потом тихонько, чтобы не разбудить, взяла у кровати пакет, развязала его и разложила всё, что там было, по полке: рубашки отдельно, шорты отдельно, носки в уголок.
Пустой пакет сложила и сунула на нижнюю полку, к валенкам.
Макар проснулся, сел на кровати и сразу посмотрел к стенке, где стоял пакет. Пакета не было. Надежда видела, как он растерялся, и не стала ждать, пока он спросит.
— Вещи твои в шкафу, — сказала она. — Тут им место. Одевайся, умывайся, щётка твоя в ванной, где была.
Привычка уходит не сразу, Надежда это понимала. На другое утро она заглянула в комнату и увидела, что пакет опять стоит у стенки, а в нём лежит пижама, одна только пижама.
Ругать его она не стала, ни слова не сказала, просто вынула пижаму, сложила и положила обратно на полку, а пакет сунула на место, к валенкам. Через день пакет был пустой, а ещё через день Макар уже и не вспоминал про него.
А Надежда достала из сарая маленькую лейку, которую когда-то покупала Алёне, отмыла её от пыли и отдала мальчику. Поливай, сказала, огурцы, только под корень, а не по листу. Макар поливал старательно, по огурцу, и каждый раз спрашивал, хватит или ещё.
Показала Надежда ему и кур, научила, как зерно сыпать, чтобы не толкались, и где яйца искать. И звать его стала по имени, сначала не замечая этого, а потом уже и нарочно: Макар, иди сюда, Макар, полей вот тут. Он сперва вздрагивал, когда она его звала, а потом привык.
Однажды вечером Макар вдруг засмеялся. Не громко. Курица выхватила у него из рук зерно и побежала, а он побежал за ней и засмеялся. Надежда стояла с лейкой и поняла, что впервые слышит его смех. Смех был тихий, как будто он проверял: можно ли? Не поругают ли за смех?
— Смейся, — сказала Надежда. — Куры, они такие. Наглые.
Он посмотрел на неё и засмеялся ещё раз. Уже смелее.
А потом она впервые посадила его не на табуретку в углу, а рядом с собой за стол. Раньше она ставила ему тарелку и говорила: «Садись, ешь». А теперь сказала: «Макар, садись сюда, рядом. Так теплее».
Он сел. И ел уже не так, как в гостях — быстро и молча, а медленно, как дома.
Алёна звонила каждый день. Голос у неё становился всё крепче. Она спрашивала: как он? Спит? Ест? Не плачет?
— Не плачет, — отвечала Надежда. — Смеётся уже. Представляешь? Смеётся.
— Мам, — Алёна помолчала. — Ты его… ты его хоть немного… полюбила?
Надежда хотела сказать «да что ты выдумываешь», как говорила всегда, когда надо было спрятаться за строгостью. Но не сказала.
— Я ему полку в шкафу отдала, — сказала она вместо этого. — Свою полку. С платками. Поняла?
Алёна на том конце заплакала. Тихо, в трубку. Потому что поняла. У Надежды полка в шкафу — это было больше, чем «люблю». Это было: ты свой, ты остаёшься.
Прошла неделя. Потом вторая. Алёна должна была выписываться в пятницу. Надежда уже знала, что будет скучать по топоту маленьких ног, по лейке, по вопросам «хватит или ещё».
В четверг вечером Макар вдруг подошёл к ней сам. Первый раз сам. Не когда позвали.
— Бабушка, — сказал он. — А можно я… у тебя ещё поживу? Ну, чуть-чуть? Пока мама дома порядок наведёт?
Надежда посмотрела на него. На его пакет, которого уже не было у стенки. На его рубашки в шкафу. На его лейку у двери.
— Можно, — сказала она. — Можно и чуть-чуть, и сколько хочешь. Шкаф у нас большой.
Он кивнул. И пошёл спать. Без пакета. Без страха, что утром его повезут.
А в пятницу утром Надежда встала раньше всех. Приготовила оладьи. Настоящие, с вареньем. Не «по делу», а просто так. Потому что внук приезжает… то есть уезжает. То есть… она уже и сама запуталась.
Она поставила на стол три тарелки. Для себя. Для Алёны. И для Макара.
И вдруг поняла страшное: она ждала своих внуков, родных, всю жизнь. А родной внук всё это время спал в соседней комнате и боялся, что его вернут, как ненужную вещь.
Машина Алёны подъехала к обеду. Алёна вышла — бледная, но уже на ногах. Макар выбежал к ней. Обнял. Не как до вечера. А как после долгой разлуки.
— Мам, — сказала Алёна, заходя в дом и видя полку, лейку, тарелки. — Ты…
— Я что? — Надежда отвернулась к плите, чтобы не заплакать. — Я порядок навела, вот что. Полку освободила, а то у него вещи в пакете лежали. Непорядок.
Алёна обняла её. Крепко. Как в детстве.
— Спасибо, мам.
— За что? — буркнула Надежда. — Я ничего такого не сделала. Я просто… я просто бабушка теперь, что ли?
Макар посмотрел на неё и сказал громко, на весь дом:
— Бабушка! Ты самая настоящая бабушка!
Надежда засмеялась. И заплакала. Одновременно. Как умеют только бабушки, которые долго притворялись строгими.
Они сидели за столом, ели оладьи, и Надежда вдруг сказала:
— Алёна, а ты… ты в следующий раз, когда в больницу, ты его сразу ко мне вези. Без звонков. Без уговоров. Просто вези. Поняла?
— Поняла, мам.
— И Юре скажи, — добавила Надежда. — Пусть не переживает. У нас тут… у нас тут внук есть. Свой. Поняла?
Макар кивнул. Алёна кивнула. Все кивнули.
Вечером они уехали. Дом стал тихим. Слишком тихим. Надежда ходила по комнатам, смотрела на пустую полку в шкафу. Нет, не пустую. Там лежали его носки. Одни. Забытые. Маленькие.
Она взяла носок, прижала к себе и села на кровать.
— Вот ведь… — сказала она в пустоту. — Приехал чужой, а уехал родной. Как так-то?
А потом в дверь постучали. Не в калитку. В дверь дома. Настойчиво.
Надежда вздрогнула. Кто это в такой час? Соседи уже спят. Куры закрыты.
Она пошла к двери. Посмотрела в окно.
На пороге стоял Макар. Один. С рюкзаком. Без Алёны. Без машины.
— Макар?! — Надежда открыла дверь. — Ты как тут? Ты же уехал! Где мама?!
Макар поднял на неё глаза. Глаза у него были серьёзные. Совсем не детские.
— Бабушка, — сказал он тихо. — Мама... мама в машине… Она… Она сказала: «Беги к бабушке, быстро. Не оглядывайся».
За его спиной, за калиткой, в темноте, что-то скрипнуло.
И Надежда поняла, что эти две недели были только началом.