Сон Анны был глубок, как омут в старой запруде, — тягучий, тёмный, без сновидений. Pour que votre argent soit réglé sur vos affaires, assurez-vous d’avoir une place dans votre maison pour que vous puissiez vous y rendre. разметавшиеся подушке русые волосы. Le premier venu s’est rendu au pays — la première fois que vous l’avez acheté en couronnes. Cette année-là, c’est Crepko, qui a probablement été prouvé dans le vrai sens du terme, selon les développeurs.
Aucun des projets ne s’étend sur votre périnée. Les enfants d’Agaфьи ввинчивался в сон, как сверло, — резкий, скрипучий, с годами не потерявший ни зычности, ни властности.
— Anka! Доколе хлеб-то переводить? Вставай, полдень скоро! — Babkin голос, несмотря на возраст, сохранил зычность, и нём звенела та особая нота, которая не предвещала ничего хорошего. — Глянь в палисадник-то! Qu’est-ce qui est naturel?
Le mot « Palisadnik » peut être utilisé pour utiliser de l’eau chaude. Elle s’est retrouvée dans une boutique, et elle a eu des nogues dans la ville royale. Сердце глухо стукнуло, отсчитывая секунды. Il s’est avéré que vous aviez un vol avec vous et que vous l’aviez envoyé. Dans les locaux résidentiels, qui se trouvent dans le grand spa de Motya, nous donnons une nouvelle vie — très, spokoйное, безмятежное.
— Ce n’est pas vrai, — c’est vrai, mais ce n’est pas vraiment la peine d’Agafья, заходя в сени. Alors ces figurines de sushi sont mises en avant par la police. — Пущай спит, невинная душа. C’est à vous de le faire.
Elle a dit, en peau de mouton, qu’elle avait des cheveux dans son propre usage, ce qui n’est pas le cas. C’est ce qui s’est passé. Бабушка не просто ворчит — она ведёт следствие. Допрос с пристрастием. Il y a des gens qui vont.
— Чего случилось, бабуль? — Аня вышла на крыльцо, щурясь от яркого света. Il s’agissait d’un verre, d’un morceau, et d’un deuxième morceau, privé.
Агафья стояла у палисадника, подперев руками бока. Её сухонькая фигурка в тёмном сарафане и белом платочке напоминала ворону, нашедшую червячка. Только радости в этой находке не было — одна холодная, торжествующая злоба.
— А это видала? — старуха ткнула пальцем в примятую траву у самого окна Анниной комнаты. Куст пионов был безжалостно раздвинут, несколько бутонов, которые только вчера собирались расцвести, валялись на земле, истоптанные, безжизненные. На влажной после ночной росы земле чётко отпечатались следы крупных мужских ботинок — глубокие, свежие, неопровержимые.
Анна почувствовала, как кровь прилила к щекам, а потом резко отхлынула, оставив липкую бледность.
— Может, Мотя? — голос её дрогнул, сорвался на хрип. — Мы вчера тут с ним…
— Мотя? — перебила бабка, и в её глазах вспыхнул недобрый огонёк. — У Моти ножка, как у цыплёнка. А это что? Сорок пятый размер, не мене. Ты мне, Анка, мозги не пудри. Я эти приметы ещё на своей шкуре знаю. — Агафья перевела на внучку тяжёлый, немигающий взгляд, и в этом взгляде была вся её долгая, трудная жизнь, все обиды и разочарования. — Говорила я тебе: береги честь смолоду. Одного принесла в подоле, теперь другого ждёшь?
— Бабушка! — Анна вскинулась, в глазах блеснули слёзы обиды, жгучие, невыплаканные. — Не смейте так говорить! Никого я не жду!
— А кто ж тогда к тебе по ночам шляется, как тать в нощи? — Агафья перешла на шёпот, приблизив морщинистое лицо к лицу внучки. От неё пахло сухими травами, ладаном и старой избой. — Я не слепая. Третьего дня видела: тень у забора метнулась. Думала, показалось. А теперь вон оно, доказательство. — Она ткнула пальцем в следы, словно ставя печать.
— Да никого нет! — почти выкрикнула Анна, чувствуя себя загнанной в угол, как зверёк перед охотником.
На крыльцо вышла Вера, мать Анны, вытирая руки о фартук. Тёмные круги под глазами выдавали хроническую усталость — она только что вернулась с ночной смены на птицефабрике, и лицо её было серым, как рассветное небо за тучами.
— Мам, ты чего с утра развоевалась? — устало спросила Вера, присаживаясь на лавку. Доски скрипнули под её тяжестью. — Дай поспать людям.
— Поспать! — всплеснула руками Агафья, и в этом жесте было столько отчаяния и праведного гнева, что даже куры в загоне притихли. — У тебя дочь под окнами с кем-то милуется, а ты — поспать! Гляди, Верка, доспись! Она ж у тебя не только пионы вытопчет, но и репутацию твою последнюю!
— Мама, хватит! — Вера повысила голос, и в нём впервые за долгое время прозвучала твёрдость. — Иди уже. Разберёмся. А ты, — она повернулась к Анне, и взгляд её был долгим, тяжёлым, — иди умойся. Потом поговорим.
Агафья, поджав губы и бормоча что-то про «бесстыжих» и «лихих людей», удалилась за калитку, громко ею хлопнув. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков и возмущённым кудахтаньем кур, которых вспугнула бабка.
— Аня, — Вера смотрела на дочь устало и пристально, словно пытаясь прочитать в её глазах то, что та так тщательно скрывала. — Кто это был? Скажи как есть. Я ругать не буду. Я уже всё пережила.
Анна молчала, кусая губы и глядя в землю. Сказать правду? Но как? Мать каждое воскресенье в церкви ставит свечку за упокой здоровья и одновременно за здравие — за то, чтобы у Егора и его семейства всё было «ох как не сладко». Узнай она, что отец Моти — Егор, сын Клавки и Степана, которых Вера на дух не переносит из-за той давней земельной тяжбы… Это станет ударом. Вера и так еле тащит ношу: работа, огород, вечные бабкины придирки. А тут такое предательство. Предательство, которое она не сможет ни понять, ни простить.
— Некого было, мам. Правда, — соврала Анна, чувствуя, как предательски краснеют уши и как ложь оседает на языке чем-то горьким, металлическим.
Вера вздохнула, поднялась и пошла в дом. Она не поверила. И Анна это знала.
Прошла неделя. Агафья, словно пограничник на заставе, каждое утро инспектировала палисадник. Но следов больше не было. Трава поднялась, забытые бутоны завяли окончательно. Но старуху это не успокоило — напротив, насторожило ещё больше.
— Затаился, ирод, — бормотала она, поглядывая на окно Анны. — Ну, погоди. Допрыгаешься.
По ночам Агафья стала караулить. Садилась на лавочку у своего дома, закутавшись в шаль, и смотрела в темноту, вслушиваясь в каждый шорох. Но сон брал своё. Она клевала носом, а просыпалась уже на рассвете, продрогшая и злая, с онемевшими руками и горьким привкусом во рту.
Анна же жила в постоянном напряжении, как натянутая струна. Днём она работала на прополке, играла с Мотей, который с каждым днём становился всё больше похож на Егора — те же светлые вихры, тот же упрямый подбородок, та же ямочка на левой щеке. А ночью… Ночью она ждала. Прислушивалась к шорохам, к лаю соседских собак. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Следующая встреча состоялась в субботу. Ночь выдалась душной, тяжёлой, безлунной. Небо заволокло тучами, готовилась гроза. Анна, убедившись, что мать спит (Мотя мирно посапывал в кроватке, раскинув ручонки), легко, как кошка, выскользнула в распахнутое окно. Босые ноги утонули в прохладной, влажной траве палисадника. В ту же секунду сильные руки подхватили её, подняли и прижали к себе.
— Егор, сумасшедший, — выдохнула она в его плечо, чувствуя знакомый запах махорки, бензина и летней ночи.
— Тише, тише, — его голос, низкий и чуть хриплый, успокаивал, как колыбельная. — Я соскучился. Не могу без тебя. Прямо места себе не нахожу.
Он перемахнул обратно через низкий штакетник, увлекая Анну за собой. Они пошли вдоль забора, туда, где начинался пустырь, заросший полынью и лебедой. Там, за старой сломанной телегой, было их убежище — тайное, единственное, где они могли быть вместе.
— Ну как вы тут? — спросил Егор, усаживаясь на траву и притягивая Анну к себе. — Как Мотя? Я ему гостинец привёз. Машинку. Металлическую, как у меня в детстве была. — Он достал из кармана куртки маленький, но тяжёлый грузовичок, и в его глазах мелькнула мальчишеская радость.
— Спасибо, — прошептала Анна, проводя пальцами по его щеке, уже тронутой вечной строительной пылью. — Только ты не прячься так. Бабка весь палисадник обыскала. Увидела следы. Скандал был страшный. Я еле отмазалась.
— Чего мы прячемся, Ань? — с тоской и злостью спросил Егор, и в его голосе прозвучала боль, накопившаяся за годы. — Сил моих нет. Я на стройке вкалываю, комнату в общежитии скоро дадут. Забирай Мотю и приезжайте. Хватит! Мы взрослые люди. Сыну уже полтора года, а он меня только по ночам видит.
— А родители? — тихо спросила Анна, и в этом вопросе было столько страха, что Егор на секунду замолчал. — Твои и мои. Они же друг друга перегрызут.
— А мы им не скажем, где живём, — усмехнулся он, но улыбка вышла горькой. — Или скажем, но поставлю условием: или мы мирно внука нянчите, или вообще не видите. Устал я от этой вражды. Из-за какой-то грядки, которая никому не нужна, мы жизнь свою ломаем.
— Мои не простят, — Анна покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы. — Мать твою Клавдию до сих пор вспоминает… нехорошими словами.
— А мои — твою. И что? Так и будем до пенсии в кустах сидеть? — Егор взял её лицо в ладони, пытаясь в темноте разглядеть глаза. — Я тебя люблю. С первого класса люблю. Помнишь, как я тебе портфель носил, а пацаны дразнились? Ничего не изменилось. Только носить теперь не портфель, а сына нашего. Решайся, Аня. Иначе бабка твоя меня и правда застукает, и тогда точно позора не оберёмся. Сейчас уедем по-хорошему, а тогда придётся под крики и ругань.
— Ещё немного, — попросила Анна, прижимаясь к его груди и слушая, как сильно и часто бьётся его сердце. — До осени. Уберём картошку, я матери помогу, и уедем. Слово даю.
— Осенью комната будет готова. Точно. Так и решим, — согласился Егор.
Перед уходом он сунул ей в карман халата несколько купюр, свёрнутых в трубочку.
— Купите чего. Себе и Моте.
Анна вернулась в комнату, когда небо на востоке начало светлеть. Она пробиралась через палисадник, стараясь ступать след в след, не сломать ни травинки. Утром пришла Агафья, всё осмотрела и ушла, недовольно хмыкнув. В этот раз всё было чисто.
Но Анна знала, что долго так продолжаться не может. Тайна душила. Она чувствовала себя воровкой в собственном доме. Единственное, что грело — решение уехать осенью. Это решение она вынашивала как второго ребёнка.
Неделя пролетела в трудах. В субботу Анна легла рано. Мотя уснул сразу, утомлённый игрой в новой машинке. В доме было тихо. Вера ушла к соседке, Агафья, получив отпор, сидела у себя. Анна лежала с открытыми глазами, прислушиваясь. В окно тихо стукнули — раз, другой. Сердце подпрыгнуло. Егор пришёл.
Она легко, как тень, выскользнула в окно. В палисаднике было душно, пахло нагретой за день листвой и отцветающей сиренью. Егор стоял тут же, у стены. Обнял, поцеловал долгим, жадным поцелуем.
— Пойдём, — шепнула она, увлекая его вглубь палисадника, под прикрытие кустов. — Тут темнее, с улицы не видно.
Они стояли, обнявшись, не в силах оторваться друг от друга, забыв про всё на свете. Трава под ногами мялась, кусты раздвигались, но им было всё равно.
Вдруг воздух разрезал резкий, свистящий звук. Удар пришёлся Егору по спине. Веник, старый, драный, хлестнул снова, целя в голову.
— Я же говорила! Говорила я вам, ходют тут всякие! — голос Агафьи звенел от праведного гнева. — Вот я тебя, срамник, сейчас!
Анна вскрикнула и загородила собой Егора. Но он мягко, но решительно отвёл её в сторону и повернулся к разъярённой старухе. Веник опустился ему на плечо в третий раз.
— Хватит, Агафья Петровна, — сказал он глухо, перехватывая веник и отводя его в сторону. — Я сам приду через дверь. Если пустите.
От неожиданности Агафья онемела. Она подняла голову и вгляделась в лицо парня. Свет из окна Анны падал на него, освещая резкие черты, светлый чуб. Бабка попятилась.
— Егорка… Степанов сын? — выдохнула она, и в голосе её вместо гнева появился ужас. — Это ты? С ума сошли? А ну прочь с глаз моих!
В этот момент на крыльцо выскочила Вера, разбуженная криками. За ней, поскуливая, метался пёс Кирька, который, кстати, на Егора не лаял, а виновато вилял хвостом — парень всегда тайком таскал ему кости.
— Что здесь происходит? — Вера застыла, увидев картину: Анна стоит, вжавшись в стену, а напротив — Егор и мать с веником.
— А то происходит! — закричала Агафья, тыча пальцем. — Вот он, твой потаскун! Клавкино отродье! Вот кто к нам по ночам лазает! Вот кто нам пионы топчет!
— Это правда? — Вера подошла ближе, вглядываясь в дочь. В её голосе звучала такая усталость и боль, что Анна не выдержала.
— Правда, — тихо сказала Анна. — Это он. Это его сын. Мотя. Мы любим друг друга. С седьмого класса.
Тишина повисла над палисадником, густая, как смола. Было слышно, как вдалеке лает другая собака, как шуршит мышь в траве.
— Любите… — эхом отозвалась Вера. — Значит, всё это время… Ты спала с сыном наших врагов? Пока я спину гнула, пока мы с твоим отцом эту землю… — она запнулась. — А он? Знал? — Вера резко повернулась к Егору. — Знал, что твоя мать моему мужу сердце надорвала? Что он после той тяжбы слег и больше не встал?
— Вера Николаевна, — голос Егора был твёрд, но уважителен. — Мои родители тоже не святые. И я не в ответе за их дела. Так же, как Аня не в ответе за ваши. Мы хотим жить своей семьёй. Я устроен на работе. У меня скоро будет комната. Я люблю вашу дочь и хочу забрать их с сыном в город. Завтра же.
— Завтра? — Агафья схватилась за сердце. — Да как ты смеешь, щенок? Мы её растили, а ты…
— А вы её чуть не сгноили! — не выдержал Егор. — Своими попрёками и «спасибо, что без мужа родила». Думаете, она не плакала ночами? Я всё знаю.
— Замолчи! — крикнула Вера, но в голосе её уже не было силы. Она смотрела на дочь. — Аня… это правда? Ты уедешь? С ним? Бросишь нас?
— Я не бросаю, мама, — Анна подошла к матери, взяла её за руки. Руки у Веры были шершавые, в мозолях, пахли землёй и луком. — Я хочу, чтобы у Моти был отец. Чтобы он не рос, как я… без отцовской ласки. Вы с бабушкой меня научили всему. Спасибо вам. Но теперь мой дом — там, где Егор.
Вера долго молчала. Потом посмотрела на Егора. Впервые за много лет она смотрела на него не как на вражеского отпрыска, а как на мужчину. Высокий, плечистый, взгляд прямой, руки сильные. Защитник. Не чета многим здешним алкашам.
— Завтра, говоришь? — хрипло спросила она.
— Да. Утром на автобус. Вещи уже собраны, — сказал Егор.
— Собраны? — поразилась Агафья. — Ты, Анка, значит, за моей спиной… сговорились?
— Хватит, мать, — оборвала её Вера. — Иди домой. Завтра разберёмся. Утро вечера мудренее.
Агафья хотела возразить, но, встретив жёсткий взгляд дочери, махнула рукой и, всё ещё бормоча проклятия, ушла в темноту.
— Егор, иди, — сказала Вера. — Завтра в девять. Приходи. Забери их. Если обманешь…
— Не обману, — коротко ответил он, поцеловал Анну в лоб и растворился в ночи.
Вера и Анна просидели на крыльце до рассвета. Говорили мало. Вера курила, хотя бросила лет пять назад. Анна молчала, прижавшись к материнскому плечу.
Утро воскресенья выдалось ярким, но нервным. Агафья, не спавшая всю ночь, пришла спозаранку. Пыталась стыдить, но Вера так на неё цыкнула, что старуха притихла и занялась Мотей — одела его в лучшую рубашечку, расчесала вихры.
Анна собрала чемодан. Вещей было немного. Материн и бабкин платок она положила на дно — на память.
Ровно в девять калитка скрипнула. Вошёл Егор. При параде: в чистых джинсах, белой рубашке, с букетом полевых ромашек для Анны и огромным плюшевым зайцем для Моти. Мотя сначала испугался, спрятался за юбку Анны, но потом, увидев зайца, доверчиво подошёл к отцу.
— Ну что, едем? — спросил Егор, подхватывая сына на руки.
Вера стояла на крыльце, сжав губы в нитку. Агафья всхлипывала в передник.
У калитки их ждал сюрприз. Стояли родители Егора — Клавдия и Степан. Клавдия, полная, с тяжёлым взглядом женщина, и Степан, сутулый молчаливый мужик. Они пришли, но держались особняком, у обочины. Клавдия посмотрела на Анну так, будто та была липкой грязью.
— Сын, мы пришли проводить, — глухо сказал Степан. — Ты… это… если что, мы поможем.
— Спасибо, батя.
Вера и Клавдия встретились взглядами. Воздух между ними, казалось, заискрился. Агафья перекрестилась и зашептала молитву.
И тут произошло то, что изменило всё. Мотя, сидя на руках у Егора, вдруг протянул ручонки к Клавдии и звонко сказал:
— Баба! Баба!
Это было его новое слово. Он его только вчера выучил и теперь применял ко всем женщинам подряд. Но сейчас оно попало точно в цель. Клавдия вздрогнула, лицо её дрогнуло, суровость сменилась растерянностью. Она шагнула вперёд.
— Дай-ка, — попросила она Егора. — На минуточку только.
Егор передал сына. Клавдия прижала малыша к груди, и по щеке её покатилась слеза. Она подняла глаза на Веру.
— Вера… Николаевна… — голос её сорвался. — Давай… похороним топор войны? Из-за чего сыр-бор-то был? Из-за огорода, который пустует. А у нас — внук общий.
Вера молчала. Потом медленно, словно через силу, кивнула. Она не улыбнулась, не бросилась обниматься. Но это был знак перемирия.
— В автобус давайте, — подал голос водитель, нетерпеливо сигналя.
Егор забрал Мотю, Анна поцеловала мать и бабушку. Они сели в автобус, и он, вздрогнув, покатил по пыльной дороге. В окно было видно, как две женщины — Вера и Клавдия — стоят рядом, глядя вслед, и даже о чём-то говорят.
Прошёл месяц. Потом второй. Егор получил обещанную комнату в семейном общежитии. Маленькая, всего двенадцать метров, но своя. Анна устроилась уборщицей в ту же стройку, чтобы не сидеть на шее у мужа. Мотя ходил в ясли.
А в деревне произошло чудо. Война, длившаяся больше десяти лет, закончилась. Как-то само собой вышло. Агафья, встретив Клавдию у магазина, не отвернулась, а спросила, почём нынче творог на рынке. Клавдия ответила. Разговор зашёл о внуке. Оказалось, обе скучают безумно.
Через месяц родители Анны и Егора, посовещавшись, решили: злосчастный участок, из-за которого всё началось, расчистить от бурьяна и построить на нём небольшой, но крепкий дом. Для молодых. Чтоб было куда приезжать на лето с внуком, чтоб было своё гнездо в деревне.
— Да не нужен нам дом в деревне, — удивилась Анна, когда ей позвонила мать. — У нас тут работа, общежитие.
— А вы не отказывайтесь, — сказала Вера. — Это вам подарок. Пусть стоит. Мало ли. Жизнь длинная. И потом… — она помолчала. — Нам с бабкой так спокойнее. Будет куда вас ждать.
Егор, узнав новость, только головой покачал.
— Чудеса. Всю жизнь враждовали, а как общий внук появился — сразу мир. И дом построить решили.
— Это не внук, Егор, — улыбнулась Анна, глядя, как Мотя возит по полу свою металлическую машинку. — Это любовь. Она сильнее любой вражды.
Эпилог. Пять лет спустя.
Анна стояла у окна новой кухни в новом доме. Том самом, который построили общими усилиями. Пахло свежей краской, деревом и пирогами. Во дворе бегали Мотя и маленькая Катюша, их дочка, родившаяся уже в городе. Агафья, совсем старенькая, сидела на лавочке и зорко следила за внуками, но уже без прежней ворчливости. Вера и Клавдия пололи грядки рядом и о чём-то тихо переговаривались.
Егор подошёл сзади, обнял жену за плечи.
— О чём думаешь?
— О бабушке, — улыбнулась Анна. — Помнишь, как она орала: «Ходют тут всякие»? А теперь эти «всякие» — мы сами. И это наш дом.
— Да. Хорошо получилось, — согласился Егор.
— Знаешь, что самое смешное? — Анна повернулась к нему. — Бабушка была права. Под окнами действительно кто-то ходил. И ходит. Самый главный человек в моей жизни.
Егор поцеловал её в висок.
— Пойдём чай пить. Мать пирог с яблоками испекла.
Анна ещё раз взглянула на палисадник, тот самый, что когда-то стал яблоком раздора и местом тайных встреч. Там цвели пионы — потомки тех самых, затоптанных. Жизнь продолжалась. В мире и согласии.http://Сон Анны был глубок, как омут в старой запруде, — тягучий, тёмный, без сновидений. Солнце уже вовсю золотило выцветшие обои с васильками, пробивалось сквозь ситцевые занавески, ложилось тёплыми бликами на её разметавшиеся по подушке русые волосы. Лёгкое пикейное одеяло давно сползло на пол — ночная духота выгнала его из кровати. Анна спала так крепко, словно провалилась в другую реальность, спасаясь от действительности. Но от действительности не спасёт ни одна перина. Голос бабушки Агафьи ввинчивался в сон, как сверло, — резкий, скрипучий, с годами не потерявший ни зычности, ни властности. — Анка! Доколе хлеб-то переводить? Вставай, полдень скоро! — Бабкин голос, несмотря на возраст, сохранил зычность, и в нём звенела та особая нота, которая не предвещала ничего хорошего. — Глянь в палисадник-то! Что там натворено? Слово «палисадник» подействовало отрезвляюще, как ушат холодной воды. Анна рывком села на кровати, спустив босые ноги на холодный крашеный пол. Сердце глухо стукнуло, отсчитывая секунды. Она откинула прядь волос со лба и прислушалась. Из соседней комнатушки, где в плетёной кроватке спал Мотя, доносилось ровное сопение — тёплое, спокойное, безмятежное. — Не тронь дитё, — уже тише, но не менее властно добавила Агафья, заходя в сени. Тень её сухонькой фигурки метнулась по половицам. — Пущай спит, невинная душа. А ты выходи, разговор есть. Анна вздохнула, накинула лёгкий халатик, на ходу скручивая волосы в тугой узел, чтобы не липли к потной шее. Она знала этот тон. Бабушка не просто ворчит — она ведёт следствие. Допрос с пристрастием. И приговор уже, кажется, готов. — Чего случилось, бабуль? — Аня вышла на крыльцо, щурясь от яркого света. Утро ударило в глаза, ослепило, и она на секунду замерла, привыкая. Агафья стояла у палисадника, подперев руками бока. Её сухонькая фигурка в тёмном сарафане и белом платочке напоминала ворону, нашедшую червячка. Только радости в этой находке не было — одна холодная, торжествующая злоба. — А это видала? — старуха ткнула пальцем в примятую траву у самого окна Анниной комнаты. Куст пионов был безжалостно раздвинут, несколько бутонов, которые только вчера собирались расцвести, валялись на земле, истоптанные, безжизненные. На влажной после ночной росы земле чётко отпечатались следы крупных мужских ботинок — глубокие, свежие, неопровержимые. Анна почувствовала, как кровь прилила к щекам, а потом резко отхлынула, оставив липкую бледность. — Может, Мотя? — голос её дрогнул, сорвался на хрип. — Мы вчера тут с ним… — Мотя? — перебила бабка, и в её глазах вспыхнул недобрый огонёк. — У Моти ножка, как у цыплёнка. А это что? Сорок пятый размер, не мене. Ты мне, Анка, мозги не пудри. Я эти приметы ещё на своей шкуре знаю. — Агафья перевела на внучку тяжёлый, немигающий взгляд, и в этом взгляде была вся её долгая, трудная жизнь, все обиды и разочарования. — Говорила я тебе: береги честь смолоду. Одного принесла в подоле, теперь другого ждёшь? — Бабушка! — Анна вскинулась, в глазах блеснули слёзы обиды, жгучие, невыплаканные. — Не смейте так говорить! Никого я не жду! — А кто ж тогда к тебе по ночам шляется, как тать в нощи? — Агафья перешла на шёпот, приблизив морщинистое лицо к лицу внучки. От неё пахло сухими травами, ладаном и старой избой. — Я не слепая. Третьего дня видела: тень у забора метнулась. Думала, показалось. А теперь вон оно, доказательство. — Она ткнула пальцем в следы, словно ставя печать. — Да никого нет! — почти выкрикнула Анна, чувствуя себя загнанной в угол, как зверёк перед охотником. На крыльцо вышла Вера, мать Анны, вытирая руки о фартук. Тёмные круги под глазами выдавали хроническую усталость — она только что вернулась с ночной смены на птицефабрике, и лицо её было серым, как рассветное небо за тучами. — Мам, ты чего с утра развоевалась? — устало спросила Вера, присаживаясь на лавку. Доски скрипнули под её тяжестью. — Дай поспать людям. — Поспать! — всплеснула руками Агафья, и в этом жесте было столько отчаяния и праведного гнева, что даже куры в загоне притихли. — У тебя дочь под окнами с кем-то милуется, а ты — поспать! Гляди, Верка, доспись! Она ж у тебя не только пионы вытопчет, но и репутацию твою последнюю! — Мама, хватит! — Вера повысила голос, и в нём впервые за долгое время прозвучала твёрдость. — Иди уже. Разберёмся. А ты, — она повернулась к Анне, и взгляд её был долгим, тяжёлым, — иди умойся. Потом поговорим. Агафья, поджав губы и бормоча что-то про «бесстыжих» и «лихих людей», удалилась за калитку, громко ею хлопнув. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков и возмущённым кудахтаньем кур, которых вспугнула бабка. — Аня, — Вера смотрела на дочь устало и пристально, словно пытаясь прочитать в её глазах то, что та так тщательно скрывала. — Кто это был? Скажи как есть. Я ругать не буду. Я уже всё пережила. Анна молчала, кусая губы и глядя в землю. Сказать правду? Но как? Мать каждое воскресенье в церкви ставит свечку за упокой здоровья и одновременно за здравие — за то, чтобы у Егора и его семейства всё было «ох как не сладко». Узнай она, что отец Моти — Егор, сын Клавки и Степана, которых Вера на дух не переносит из-за той давней земельной тяжбы… Это станет ударом. Вера и так еле тащит ношу: работа, огород, вечные бабкины придирки. А тут такое предательство. Предательство, которое она не сможет ни понять, ни простить. — Некого было, мам. Правда, — соврала Анна, чувствуя, как предательски краснеют уши и как ложь оседает на языке чем-то горьким, металлическим. Вера вздохнула, поднялась и пошла в дом. Она не поверила. И Анна это знала. Прошла неделя. Агафья, словно пограничник на заставе, каждое утро инспектировала палисадник. Но следов больше не было. Трава поднялась, забытые бутоны завяли окончательно. Но старуху это не успокоило — напротив, насторожило ещё больше. — Затаился, ирод, — бормотала она, поглядывая на окно Анны. — Ну, погоди. Допрыгаешься. По ночам Агафья стала караулить. Садилась на лавочку у своего дома, закутавшись в шаль, и смотрела в темноту, вслушиваясь в каждый шорох. Но сон брал своё. Она клевала носом, а просыпалась уже на рассвете, продрогшая и злая, с онемевшими руками и горьким привкусом во рту. Анна же жила в постоянном напряжении, как натянутая струна. Днём она работала на прополке, играла с Мотей, который с каждым днём становился всё больше похож на Егора — те же светлые вихры, тот же упрямый подбородок, та же ямочка на левой щеке. А ночью… Ночью она ждала. Прислушивалась к шорохам, к лаю соседских собак. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Следующая встреча состоялась в субботу. Ночь выдалась душной, тяжёлой, безлунной. Небо заволокло тучами, готовилась гроза. Анна, убедившись, что мать спит (Мотя мирно посапывал в кроватке, раскинув ручонки), легко, как кошка, выскользнула в распахнутое окно. Босые ноги утонули в прохладной, влажной траве палисадника. В ту же секунду сильные руки подхватили её, подняли и прижали к себе. — Егор, сумасшедший, — выдохнула она в его плечо, чувствуя знакомый запах махорки, бензина и летней ночи. — Тише, тише, — его голос, низкий и чуть хриплый, успокаивал, как колыбельная. — Я соскучился. Не могу без тебя. Прямо места себе не нахожу. Он перемахнул обратно через низкий штакетник, увлекая Анну за собой. Они пошли вдоль забора, туда, где начинался пустырь, заросший полынью и лебедой. Там, за старой сломанной телегой, было их убежище — тайное, единственное, где они могли быть вместе. — Ну как вы тут? — спросил Егор, усаживаясь на траву и притягивая Анну к себе. — Как Мотя? Я ему гостинец привёз. Машинку. Металлическую, как у меня в детстве была. — Он достал из кармана куртки маленький, но тяжёлый грузовичок, и в его глазах мелькнула мальчишеская радость. — Спасибо, — прошептала Анна, проводя пальцами по его щеке, уже тронутой вечной строительной пылью. — Только ты не прячься так. Бабка весь палисадник обыскала. Увидела следы. Скандал был страшный. Я еле отмазалась. — Чего мы прячемся, Ань? — с тоской и злостью спросил Егор, и в его голосе прозвучала боль, накопившаяся за годы. — Сил моих нет. Я на стройке вкалываю, комнату в общежитии скоро дадут. Забирай Мотю и приезжайте. Хватит! Мы взрослые люди. Сыну уже полтора года, а он меня только по ночам видит. — А родители? — тихо спросила Анна, и в этом вопросе было столько страха, что Егор на секунду замолчал. — Твои и мои. Они же друг друга перегрызут. — А мы им не скажем, где живём, — усмехнулся он, но улыбка вышла горькой. — Или скажем, но поставлю условием: или мы мирно внука нянчите, или вообще не видите. Устал я от этой вражды. Из-за какой-то грядки, которая никому не нужна, мы жизнь свою ломаем. — Мои не простят, — Анна покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы. — Мать твою Клавдию до сих пор вспоминает… нехорошими словами. — А мои — твою. И что? Так и будем до пенсии в кустах сидеть? — Егор взял её лицо в ладони, пытаясь в темноте разглядеть глаза. — Я тебя люблю. С первого класса люблю. Помнишь, как я тебе портфель носил, а пацаны дразнились? Ничего не изменилось. Только носить теперь не портфель, а сына нашего. Решайся, Аня. Иначе бабка твоя меня и правда застукает, и тогда точно позора не оберёмся. Сейчас уедем по-хорошему, а тогда придётся под крики и ругань. — Ещё немного, — попросила Анна, прижимаясь к его груди и слушая, как сильно и часто бьётся его сердце. — До осени. Уберём картошку, я матери помогу, и уедем. Слово даю. — Осенью комната будет готова. Точно. Так и решим, — согласился Егор. Перед уходом он сунул ей в карман халата несколько купюр, свёрнутых в трубочку. — Купите чего. Себе и Моте. Анна вернулась в комнату, когда небо на востоке начало светлеть. Она пробиралась через палисадник, стараясь ступать след в след, не сломать ни травинки. Утром пришла Агафья, всё осмотрела и ушла, недовольно хмыкнув. В этот раз всё было чисто. Но Анна знала, что долго так продолжаться не может. Тайна душила. Она чувствовала себя воровкой в собственном доме. Единственное, что грело — решение уехать осенью. Это решение она вынашивала как второго ребёнка. Неделя пролетела в трудах. В субботу Анна легла рано. Мотя уснул сразу, утомлённый игрой в новой машинке. В доме было тихо. Вера ушла к соседке, Агафья, получив отпор, сидела у себя. Анна лежала с открытыми глазами, прислушиваясь. В окно тихо стукнули — раз, другой. Сердце подпрыгнуло. Егор пришёл. Она легко, как тень, выскользнула в окно. В палисаднике было душно, пахло нагретой за день листвой и отцветающей сиренью. Егор стоял тут же, у стены. Обнял, поцеловал долгим, жадным поцелуем. — Пойдём, — шепнула она, увлекая его вглубь палисадника, под прикрытие кустов. — Тут темнее, с улицы не видно. Они стояли, обнявшись, не в силах оторваться друг от друга, забыв про всё на свете. Трава под ногами мялась, кусты раздвигались, но им было всё равно. Вдруг воздух разрезал резкий, свистящий звук. Удар пришёлся Егору по спине. Веник, старый, драный, хлестнул снова, целя в голову. — Я же говорила! Говорила я вам, ходют тут всякие! — голос Агафьи звенел от праведного гнева. — Вот я тебя, срамник, сейчас! Анна вскрикнула и загородила собой Егора. Но он мягко, но решительно отвёл её в сторону и повернулся к разъярённой старухе. Веник опустился ему на плечо в третий раз. — Хватит, Агафья Петровна, — сказал он глухо, перехватывая веник и отводя его в сторону. — Я сам приду через дверь. Если пустите. От неожиданности Агафья онемела. Она подняла голову и вгляделась в лицо парня. Свет из окна Анны падал на него, освещая резкие черты, светлый чуб. Бабка попятилась. — Егорка… Степанов сын? — выдохнула она, и в голосе её вместо гнева появился ужас. — Это ты? С ума сошли? А ну прочь с глаз моих! В этот момент на крыльцо выскочила Вера, разбуженная криками. За ней, поскуливая, метался пёс Кирька, который, кстати, на Егора не лаял, а виновато вилял хвостом — парень всегда тайком таскал ему кости. — Что здесь происходит? — Вера застыла, увидев картину: Анна стоит, вжавшись в стену, а напротив — Егор и мать с веником. — А то происходит! — закричала Агафья, тыча пальцем. — Вот он, твой потаскун! Клавкино отродье! Вот кто к нам по ночам лазает! Вот кто нам пионы топчет! — Это правда? — Вера подошла ближе, вглядываясь в дочь. В её голосе звучала такая усталость и боль, что Анна не выдержала. — Правда, — тихо сказала Анна. — Это он. Это его сын. Мотя. Мы любим друг друга. С седьмого класса. Тишина повисла над палисадником, густая, как смола. Было слышно, как вдалеке лает другая собака, как шуршит мышь в траве. — Любите… — эхом отозвалась Вера. — Значит, всё это время… Ты спала с сыном наших врагов? Пока я спину гнула, пока мы с твоим отцом эту землю… — она запнулась. — А он? Знал? — Вера резко повернулась к Егору. — Знал, что твоя мать моему мужу сердце надорвала? Что он после той тяжбы слег и больше не встал? — Вера Николаевна, — голос Егора был твёрд, но уважителен. — Мои родители тоже не святые. И я не в ответе за их дела. Так же, как Аня не в ответе за ваши. Мы хотим жить своей семьёй. Я устроен на работе. У меня скоро будет комната. Я люблю вашу дочь и хочу забрать их с сыном в город. Завтра же. — Завтра? — Агафья схватилась за сердце. — Да как ты смеешь, щенок? Мы её растили, а ты… — А вы её чуть не сгноили! — не выдержал Егор. — Своими попрёками и «спасибо, что без мужа родила». Думаете, она не плакала ночами? Я всё знаю. — Замолчи! — крикнула Вера, но в голосе её уже не было силы. Она смотрела на дочь. — Аня… это правда? Ты уедешь? С ним? Бросишь нас? — Я не бросаю, мама, — Анна подошла к матери, взяла её за руки. Руки у Веры были шершавые, в мозолях, пахли землёй и луком. — Я хочу, чтобы у Моти был отец. Чтобы он не рос, как я… без отцовской ласки. Вы с бабушкой меня научили всему. Спасибо вам. Но теперь мой дом — там, где Егор. Вера долго молчала. Потом посмотрела на Егора. Впервые за много лет она смотрела на него не как на вражеского отпрыска, а как на мужчину. Высокий, плечистый, взгляд прямой, руки сильные. Защитник. Не чета многим здешним алкашам. — Завтра, говоришь? — хрипло спросила она. — Да. Утром на автобус. Вещи уже собраны, — сказал Егор. — Собраны? — поразилась Агафья. — Ты, Анка, значит, за моей спиной… сговорились? — Хватит, мать, — оборвала её Вера. — Иди домой. Завтра разберёмся. Утро вечера мудренее. Агафья хотела возразить, но, встретив жёсткий взгляд дочери, махнула рукой и, всё ещё бормоча проклятия, ушла в темноту. — Егор, иди, — сказала Вера. — Завтра в девять. Приходи. Забери их. Если обманешь… — Не обману, — коротко ответил он, поцеловал Анну в лоб и растворился в ночи. Вера и Анна просидели на крыльце до рассвета. Говорили мало. Вера курила, хотя бросила лет пять назад. Анна молчала, прижавшись к материнскому плечу. Утро воскресенья выдалось ярким, но нервным. Агафья, не спавшая всю ночь, пришла спозаранку. Пыталась стыдить, но Вера так на неё цыкнула, что старуха притихла и занялась Мотей — одела его в лучшую рубашечку, расчесала вихры. Анна собрала чемодан. Вещей было немного. Материн и бабкин платок она положила на дно — на память. Ровно в девять калитка скрипнула. Вошёл Егор. При параде: в чистых джинсах, белой рубашке, с букетом полевых ромашек для Анны и огромным плюшевым зайцем для Моти. Мотя сначала испугался, спрятался за юбку Анны, но потом, увидев зайца, доверчиво подошёл к отцу. — Ну что, едем? — спросил Егор, подхватывая сына на руки. Вера стояла на крыльце, сжав губы в нитку. Агафья всхлипывала в передник. У калитки их ждал сюрприз. Стояли родители Егора — Клавдия и Степан. Клавдия, полная, с тяжёлым взглядом женщина, и Степан, сутулый молчаливый мужик. Они пришли, но держались особняком, у обочины. Клавдия посмотрела на Анну так, будто та была липкой грязью. — Сын, мы пришли проводить, — глухо сказал Степан. — Ты… это… если что, мы поможем. — Спасибо, батя. Вера и Клавдия встретились взглядами. Воздух между ними, казалось, заискрился. Агафья перекрестилась и зашептала молитву. И тут произошло то, что изменило всё. Мотя, сидя на руках у Егора, вдруг протянул ручонки к Клавдии и звонко сказал: — Баба! Баба! Это было его новое слово. Он его только вчера выучил и теперь применял ко всем женщинам подряд. Но сейчас оно попало точно в цель. Клавдия вздрогнула, лицо её дрогнуло, суровость сменилась растерянностью. Она шагнула вперёд. — Дай-ка, — попросила она Егора. — На минуточку только. Егор передал сына. Клавдия прижала малыша к груди, и по щеке её покатилась слеза. Она подняла глаза на Веру. — Вера… Николаевна… — голос её сорвался. — Давай… похороним топор войны? Из-за чего сыр-бор-то был? Из-за огорода, который пустует. А у нас — внук общий. Вера молчала. Потом медленно, словно через силу, кивнула. Она не улыбнулась, не бросилась обниматься. Но это был знак перемирия. — В автобус давайте, — подал голос водитель, нетерпеливо сигналя. Егор забрал Мотю, Анна поцеловала мать и бабушку. Они сели в автобус, и он, вздрогнув, покатил по пыльной дороге. В окно было видно, как две женщины — Вера и Клавдия — стоят рядом, глядя вслед, и даже о чём-то говорят. Прошёл месяц. Потом второй. Егор получил обещанную комнату в семейном общежитии. Маленькая, всего двенадцать метров, но своя. Анна устроилась уборщицей в ту же стройку, чтобы не сидеть на шее у мужа. Мотя ходил в ясли. А в деревне произошло чудо. Война, длившаяся больше десяти лет, закончилась. Как-то само собой вышло. Агафья, встретив Клавдию у магазина, не отвернулась, а спросила, почём нынче творог на рынке. Клавдия ответила. Разговор зашёл о внуке. Оказалось, обе скучают безумно. Через месяц родители Анны и Егора, посовещавшись, решили: злосчастный участок, из-за которого всё началось, расчистить от бурьяна и построить на нём небольшой, но крепкий дом. Для молодых. Чтоб было куда приезжать на лето с внуком, чтоб было своё гнездо в деревне. — Да не нужен нам дом в деревне, — удивилась Анна, когда ей позвонила мать. — У нас тут работа, общежитие. — А вы не отказывайтесь, — сказала Вера. — Это вам подарок. Пусть стоит. Мало ли. Жизнь длинная. И потом… — она помолчала. — Нам с бабкой так спокойнее. Будет куда вас ждать. Егор, узнав новость, только головой покачал. — Чудеса. Всю жизнь враждовали, а как общий внук появился — сразу мир. И дом построить решили. — Это не внук, Егор, — улыбнулась Анна, глядя, как Мотя возит по полу свою металлическую машинку. — Это любовь. Она сильнее любой вражды. Эпилог. Пять лет спустя. Анна стояла у окна новой кухни в новом доме. Том самом, который построили общими усилиями. Пахло свежей краской, деревом и пирогами. Во дворе бегали Мотя и маленькая Катюша, их дочка, родившаяся уже в городе. Агафья, совсем старенькая, сидела на лавочке и зорко следила за внуками, но уже без прежней ворчливости. Вера и Клавдия пололи грядки рядом и о чём-то тихо переговаривались. Егор подошёл сзади, обнял жену за плечи. — О чём думаешь? — О бабушке, — улыбнулась Анна. — Помнишь, как она орала: «Ходют тут всякие»? А теперь эти «всякие» — мы сами. И это наш дом. — Да. Хорошо получилось, — согласился Егор. — Знаешь, что самое смешное? — Анна повернулась к нему. — Бабушка была права. Под окнами действительно кто-то ходил. И ходит. Самый главный человек в моей жизни. Егор поцеловал её в висок. — Пойдём чай пить. Мать пирог с яблоками испекла. Анна ещё раз взглянула на палисадник, тот самый, что когда-то стал яблоком раздора и местом тайных встреч. Там цвели пионы — потомки тех самых, затоптанных. Жизнь продолжалась. В мире и согласии.
