Она уходила навсегда, но метро помнит её шаги

Il s’agissait d’un homme — donc, il n’y a rien de nouveau, mais son apparence est celle de la réalité réelle. La description de Nicolas a été faite pour les clients et les cuisiniers : il est donc difficile de s’attendre à ce qu’ils soient affichés avant qu’ils ne soient en verre, et распахнутую клетку, но всё ещё боящаяся сделать шаг. Dans ces clubs, les gens qui ont parlé de verres ont dit qu’ils étaient à leur place, ce qui leur a permis d’être un étudiant qui s’est occupé de leurs propres cadeaux. душой к месту.

Elena, comme elle l’a dit avant Lenoy, a vu : elle est bien, mais vraiment. Il n’y a pas de problème abstrait, mais il s’agit d’un contrat concret : il ya un écrit sur le « chantier », par exemple typographique des gens dans la salle de métro “Сенная площадь”, по очереди за утренним кофе в ларьке у входа. Pour que ce soit une bonne chose, ce n’est pas juste une question, mais c’est un vrai problème. Il y a un moment, j’étais prêt à vous occuper de cet endroit, en mettant l’horloge sur le chemin de cet hôtel.

Il y a un aperçu du câble d’alimentation d’un jeune homme, qui s’est mis à l’œuvre dans son appartement, à l’intérieur de son appartement – et тихо произнесла:

— Ну вот и всё, девоньки. C’est probable. Ne le fais pas.

Les femmes qui sont à l’extérieur ont tendance à s’attendre à ce que vous les sachiez. Marina Kovaltchouk, qui a trois ans à son actif dans l’établissement après l’institution, a reçu des renseignements :

— Да каким таким лихом, Вер Николавна? Et toi ?! — голос её дрогнул. — Мы без ваших баек тут с тоски пропадём!

— Точно, — поддержала Лена, откладывая в сторону годовой отчёт. — Ты не переживай, мы тебя не забудем. Таких людей не забывают.

Les plus sceptiques ont déclaré :

— Через месяц имена наши забудут, не то что лица. Maintenant, il s’agit d’un carrousel et vous l’installerez à nouveau. Mais qu’est-ce que tu veux du café ? Oui — вода. C’est tout à fait vrai.

— Eh bien, bien sûr, ce n’est pas vrai ! — фыркнула Марина, поправляя модные очки. — Je l’ai fait pour que tu sois en mesure de le faire après avoir parlé à ton bébé. Иду по коридору ночью — вздрагиваю. Домой прихожу — в кладовку боюсь заглянуть!

Il y a toujours une fille qui s’est retrouvée avec une petite fille. Lorsque la machine a utilisé les palettes, vous avez besoin d’un sac à main, et vous pouvez acheter des billets sur votre voiture — probablement пытаясь украсть увремени ещё несколько секунд, — сказала:

— Très bien, Mari. Чистая правда. Ce n’est pas un problème. Il y a beaucoup de gens qui ont été informés, et chez moi, dans l’école, ils ont été tués. А зря… Каждый когда-нибудь всё сам узнает. Il est possible que le budget soit ouvert.

Lena s’est retrouvée avec son mari, elle est allée au bureau de Veres, et elle a ouvert un porte-clés et une montre.

— Eh bien, Véra, si tu t’occupes de ton nouveau rendez-vous, je t’en prie. Oui! — она торопливо вывела цифры. — Мой домашний вот, не потеряй. Ne pensez-vous pas que ce soit le cas?

La femme a mis la main sur le sang de la femme de Very, qui s’est retrouvée dans un endroit sombre avec de l’asphalte. Parmi les autres, il y a un homme qui s’occupe de lui et c’est ce qu’il y a de mieux, sans aucun doute. Elle a justement déclaré qu’elle était dans sa famille, qu’elle l’a acheté et écrit : « Oui ! Плюнь на всё!» Non, bien sûr, je l’ai annoncé. Lena a dit : votre femme n’est pas connue.

Расцеловавшись по очереди со всеми сотрудницами, Вера подняла объёмистую сумку, в которой тесно переплелись судьбы её вещей, и шагнула за дверь. Лена бросилась к окну. Внизу, во дворе-колодце, фигурка Веры показалась маленькой и беззащитной. Женщина шла медленно, останавливаясь и оглядываясь. Раз — на здание, два — на чахлые кусты сирени, три — на арку ворот. Она махала рукой, и Лена махала в ответ, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Было в Вере Николаевне что-то неуловимо-мистическое, будто долгие годы соприкосновения с потусторонними историями наложили на неё нестираемую печать. Она находилась здесь, в этом кабинете, говорила с ними, пила чай, но стоило её светлым глазам вспыхнуть особым огнём, как реальность вокруг истончалась, и все присутствующие уносились следом за ней в зыбкий мир духов, видений и неупокоенных душ. Она рассказывала так, что кровь стыла в жилах.

Вернувшись за свой стол, Лена застыла над раскрытым журналом. Перед глазами поплыли картинки прошлого, и память закрутила плёнку воспоминаний с бешеной скоростью…

Вера Соболева появилась в их отделе восемь лет назад, выйдя из второго декрета. Лена тогда работала здесь всего пару месяцев. Первое впечатление было обманчиво-серым: тихая, незаметная женщина с усталыми глазами. Одевалась Вера до обидного бедно и старомодно: мешковатые кофты, бесформенные юбки до середины икры, блузки с жатыми кружевными воротничками, которые уродовали её нежную, тонкую шею. Свои русые, с обильной проседью волосы она стягивала на затылке в тугой узел, открывая бледные, чуть оттопыренные уши и резко очерченные скулы. Она почти не пользовалась косметикой — лишь изредка мазала губы бледно-морковной помадой. Глаза, слишком светлые, почти белёсые, казались выцветшими на выцветшем лице, а брови и ресницы были такими редкими, что терялись на коже. Высокая, сухощавая, она действительно напоминала моль — беззащитное, невзрачное создание, которое вот-вот раздавит чья-то грубая рука.

Вера постоянно болела. То дети приносили из садика инфекцию, то её собственное сердце, подорванное после тяжёлых родов, давало сбои. Но в те редкие дни, когда она чувствовала себя хорошо и тема разговора в курилке или за чаем касалась чего-то странного и необъяснимого, происходило чудо. Вера тихо, словно тень, подсаживалась к рассказчику, превращаясь во внимание.

— Ой, бабоньки, сил моих нет! — жаловалась как-то пожилая архивариус Анна Львовна, промокая платком вспотевший лоб. — Третью ночь спать не могу. Просыпаюсь ровно в три часа, словно толкает кто. Сижу, как сыч, в темноте, и слышу — половицы в коридоре скрипят. Легко так, будто мама моя покойная ходит. И вздыхает. Я ей: «Мама, ты?», а она молчит. Страх-то какой!

— Вы за ней сходите, Анна Львовна, — раздавался тихий, но необычайно проникновенный голос Веры. — Не на могилку, а в церковь. Свечку за упокой поставьте, сорокоуст закажите. Им там, за гранью, наша молитва — как вода в пустыне. Легче становится. Вот у меня случай был…

И Вера начинала рассказывать. Голос её становился глубже, вкрадчивее, и даже воздух в комнате, казалось, густел.

— В юности я к бабушке в деревню ездила, под Рязань. И была у меня там закадычная подружка, Катерина. Виделись мы каждое лето, пока нам по семнадцать не стукнуло. А потом жизнь разбросала. Мне уже двадцать два было, жила я в общаге, училась в техникуме. И снится мне сон, будто еду я в трамвае, пустом, гулком таком, за окнами ночь. Сижу и вдруг вижу — Катя напротив сидит. Бледная, глаза грустные-грустные, на плечах платок пуховый, как у старухи. Я обрадовалась: «Катька! Ты откуда? До какой остановки?» А она смотрит сквозь меня и говорит: «Сама не знаю, Вер. Еду и еду. Круг за кругом. Выйти не могу. Устала я…» Проснулась я в холодном поту. Написала маме, мама — бабушке в деревню. И выяснилось — Катя моя год назад как сгорела от скоротечного воспаления лёгких. Хоронили её наскоро, денег не было, отпевать не отпевали — батюшка далеко был, да и некрещёная она вроде считалась. Бабушка моя, царствие ей небесное, строгая была, верующая. Велела мне сон тот записать и родным Катиным переслать. Те поначалу отмахивались, а потом, видно, совесть заела. Нашли батюшку, заказали заочное отпевание. Через месяц снова вижу сон: тот же трамвай, но светлый уже. Катя стоит на подножке, улыбается светлой улыбкой. «Я, — кричит, — выхожу! Спасибо, Вер! Дальше поеду!» И растаяла.

Лена, слушая такие истории, чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки, а волосы на затылке шевелятся. И в этот момент серая мышка Вера преображалась на глазах, становясь ключницей тайных дверей, проводником в миры, которые обычные люди предпочитают не замечать.

В другой раз она поведала историю про домового. Язык не поворачивался назвать это выдумкой — настолько детально и эмоционально она описывала события:

— А у нас в старой квартире, где мы до переезда жили, кладовка была страшная — тёмная, узкая, под самую крышу. Дом-то сталинской постройки, с историей. Сыну моему, Пашке, тогда четыре года было. Играет он в коридоре, а я на кухне ужин готовлю. Вдруг слышу — не просто крик, а вопль ужаса, от которого у меня сердце в пятки ушло. Вылетаю в коридор и вижу: Пашка стоит, вжавшись в стену, и смотрит в открытую дверь кладовки. А оттуда — мрак, хоть глаз выколи. Палец вытянул, трясётся и шепчет: «Мама, там дядя… руки длинные, до пола… и глаза большие, светятся… Он меня звал, игрушки показывал, зайти к себе просил». Я, не помня себя, дверь с ноги захлопнула, сына на руки схватила и в комнату унесла. А сама вся трясусь. Через час, когда муж с работы пришёл, зашли мы в кладовку с фонариком, свет включили. Пусто. Только на полу пыль и старые игрушки валяются — мячик резиновый, «дутыш» такой, синий в белый горошек, и машинка металлическая, допотопная, с отломанным колесом. У нас таких отродясь не было. Откуда они взялись? Выкинули мы их тогда в мусоропровод, а кладовку заколотили. Но я до сих пор уверена — не зря.

Ира слушала, замерев. Скептицизм разбивался о живую, дрожащую веру в голосе рассказчицы. За восемь лет, проведённых бок о бок, они сдружились той особой, рабочей дружбой, которая крепка именно в стенах офиса и редко выходит за его пределы. Лишь иногда, если путь домой совпадал, они спускались в метро вместе.

— Лена, а знаешь, за что я люблю метро? — как-то спросила Вера, стоя на эскалаторе. — Многие жалуются на духоту, грохот, толкучку. А для меня это — другой мир. Подземный город. Спускаешься под землю и попадаешь в отдельную вселенную со своим ритмом. Люди плывут, как тени. Каждый о своём думает. А потом — раз! Выныриваешь наверх, солнце в глаза, ветер в лицо! Как заново родилась. Только представь: ты под толщей земли, над тобой дома, машины, жизнь, а ты — как крот. И выходишь — чистый лист. Наверное, я сумасшедшая, да?

Лена пожимала плечами и улыбалась. Ей казалось, что Вера чувствует этот город как-то иначе, глубже, видит его душу.

Время летело быстро. Вера уехала, и жизнь Лены пошла своим чередом: отчёты, планёрки, болезни детей, развод с мужем, смена работы, новые знакомства. Прошло почти девять лет. Город, в который уехала Вера — далёкий Североуральск — находился за три с лишним тысячи километров, и Лена почти перестала вспоминать о своей странной коллеге. Та осталась в памяти недочитанной книгой, в которой пропали последние главы.

И вот, спустя эти девять лет, судьба преподнесла ей первый странный знак.

Лена, уже работавшая в другой компании, но всё так же пользовавшаяся метро, спускалась по эскалатору на станции «Сенная площадь». Был вечер пятницы, усталая, но довольная окончанием рабочей недели, она скользила рассеянным взглядом по встречному потоку людей на соседнем эскалаторе, поднимавшемся наверх. И вдруг её словно током ударило.

На соседней ленте, метрах в десяти выше, стояла она. Вера Соболева. В том самом старомодном пальто, которое носила девять лет назад, с тем же тугим пучком на затылке. Лицо её было безмятежным и свежим, словно время над ним не властно. Она смотрела прямо на Лену, и на губах её играла лёгкая, чуть грустная улыбка. Лена замахала рукой, перегнувшись через поручень, рискуя упасть.

— Вера! Верочка! — закричала она, заглушая грохот эскалаторов.

Женщина на встречной ленте подняла руку и помахала в ответ. Движения её были плавными, какими-то невесомыми. Лена заметила, что она выглядит не просто хорошо — она выглядит помолодевшей и невероятно счастливой, как человек, избавившийся от непомерной ноши.

— Стой внизу! Я сейчас к тебе перебегу! — крикнула Лена, уже соскакивая с эскалатора и продираясь сквозь толпу к переходу на противоположную сторону.

Она взлетела по встречной лестнице, путаясь в собственных ногах, выбежала в просторный вестибюль станции. Люди сновали туда-сюда, но Веры нигде не было. Лена обежала колонны из розового мрамора, заглянула к киоскам, проверила скамейки. Пусто. Вера исчезла. Скрылась в толпе, словно растворилась.

— Странно, — пробормотала Лена, чувствуя, как обида и недоумение сжимают сердце. — Узнала же меня, помахала. Почему убежала?

На следующий день на новой работе, попивая кофе, она рассказала историю своей коллеге.

— Представляешь, вчера в метро встретила женщину, с которой когда-то работала, лет десять назад. Она такая загадочная была, истории всякие про призраков рассказывала. Вера Соболева. Уехала потом с мужем на Север. И вот вижу — она, стоит, улыбается. Я к ней, а она исчезла.

— Может, обозналась? — спросила коллега.

— Нет, точно она. И выглядит так, будто и не постарела ни на день. Странно всё это.

— А может, в гости приезжала и торопилась сильно, — пожала плечами та. — Дела у людей.

Лена успокоилась, списав всё на случайность и свою впечатлительность.

Прошло ещё долгих семь лет. За это время сменилась эпоха. Девяностые с их лихорадкой остались позади, наступили двухтысячные. Лена похоронила родителей, вырастила детей, сменила ещё три работы. Воспоминания о Вере окончательно стёрлись под напором новых забот.

Но метро оставалось неизменным спутником её жизни.

В тот промозглый ноябрьский вечер Лена сидела в вагоне, устало глядя в тёмное окно. Народу было немного. Вдруг взгляд её упал на женщину, сидящую в противоположном конце вагона, через несколько кресел от неё. Что-то до боли знакомое было в её силуэте, в том, как она низко опустила голову, как неестественно прямо держала спину. Лена всматривалась почти минуту, пытаясь понять, что её тревожит. Женщина была одета в бесформенное тёмное пальто, какие носили в конце восьмидесятых, на голове — потёртый платок. Волосы, редкие, с обильной сединой, были стянуты на затылке в узел.

Сердце Лены пропустило удар. Она медленно поднялась и, держась за поручни, прошла через весь вагон, остановившись напротив женщины. Та смотрела в одну точку на мутном стекле, не замечая ничего вокруг. Лицо её осунулось, было пепельно-серым, под глазами залегли чёрные тени. Губы плотно сжаты в тонкую линию, в каждой черте — неизбывное, каменное горе. Это была Вера. Но Вера, словно побывавшая в аду.

— Вера… — тихо позвала Лена, боясь спугнуть видение. — Вера, это ты?

Ни один мускул не дрогнул на лице женщины. Её светлые, почти прозрачные глаза продолжали смотреть сквозь стекло в никуда. Она не моргала, не дышала, казалось. Лена постояла ещё несколько секунд, раздираемая желанием дотронуться до неё и страхом нарушить это окаменелое оцепенение.

Поезд замедлил ход, подъезжая к станции Лены. Двери открылись, Лена вышла на перрон и обернулась. Вера так и осталась сидеть, неподвижная, как статуя, уносясь в черноту тоннеля. Лена видела её сквозь стекло последнего вагона — маленькую, сгорбленную фигурку, окружённую аурой огромного, невыносимого горя.

Домой она пришла совершенно разбитая. «Что с ней случилось? Потеряла кого-то? Мужа? Детей? — мысли роились в голове. — Но почему она не отреагировала? Не узнала? Или не захотела узнавать?»

Прошло ещё пять лет. Лена давно вышла на пенсию и жила спокойной жизнью, изредка встречаясь с бывшими коллегами, перебирая старые фотографии. Однажды, разбирая антресоли, она наткнулась на старый советский альбом с картонными листами. Там, среди чёрно-белых снимков, лежала цветная фотография, сделанная на корпоративе перед Новым годом в том самом отделе сбыта. Лена, молодая, румяная, смеялась в кадр. А рядом стояла Вера.

Лена всмотрелась в снимок и похолодела. Вера, которую она помнила улыбающейся в тот вечер, на фото выглядела иначе. Она стояла, опустив глаза и слегка отвернув лицо, и на её щеке, если приглядеться, блестела слеза. Слеза, которую Лена не видела вживую. «Этого не может быть, — подумала Лена. — Я помню этот день. Всем было весело. Настя шутила, рассказывала…»

В груди защемило от острого чувства потери и недосказанности. Жива ли Вера? Что с ней случилось? Лена решила, что должна это узнать. Она была человеком нецерковным, но вспомнила, что Вера, при всей своей любви к мистике, была верующей и часто советовала ставить свечи. В ближайшую среду Лена отправилась в маленькую церковь на окраине, ту, что когда-то упоминала Вера.

В пустом храме пахло ладаном и воском. Лена неумело перекрестилась, купила свечу и подошла к иконе Богородицы. И тут боковым зрением она заметила знакомую фигуру. Пожилая женщина в тёмном платке, сгорбленная годами, стояла у подсвечника. Лена узнала её — это была Анна Львовна, та самая архивариус, которая жаловалась на шаги покойной матери.

— Анна Львовна? — окликнула Лена.

Старушка обернулась, и её выцветшие глаза удивлённо расширились.

— Леночка? Ветрова? Ты ли это? Сколько лет, сколько зим! Господи, как же ты изменилась, — всплеснула руками старушка. — Совсем седая уже. А в церкви я тебя отродясь не видала.

— Да вот, решила за здравие свечку поставить… — Лена запнулась. — За Веру Соболеву. Помните такую?

Лицо Анны Львовны мгновенно переменилось. Улыбка сползла, глаза наполнились скорбью.

— Ох, Леночка… Ты, выходит, не знаешь ничего? — старушка перекрестилась. — Упокой, Господи, душу рабы Твоей Веры. Нет её, милая. Умерла Вера.

Лена покачнулась, словно от удара. Стены церкви поплыли перед глазами.

— Когда? — еле выговорила она.

— Да уж лет пять с лишком будет, — вздохнула Анна Львовна, присаживаясь на лавочку и жестом приглашая Лену сесть рядом. — Сердце у неё было слабое, ты ж помнишь. Первый инфаркт она ещё лет через пять после отъезда перенесла, её тогда еле откачали. Мы с ней переписывались, перезванивались. Она о тебе часто спрашивала, телефон твой просила, но я сказала, что ты уволилась и номер сменила. А потом, значит, звоню я ей, а трубку муж берёт, Геннадий. И говорит таким страшным голосом… Нет, говорит, Веры. Похоронили. Инфаркт.

У Лены из глаз хлынули слёзы. Она вспомнила свою первую встречу в метро — сияющую, помолодевшую Веру, которая махала ей рукой. И вторую — окаменелую, мертвенно-бледную статую в вагоне.

— Анна Львовна… — прошептала Лена. — А когда именно она… когда это случилось? Дата?

Анна Львовна наморщила лоб, вспоминая.

— Ну как же… Я ж в записную книжку глядела… Вроде в ноябре. Да, точно, в ноябре. Седьмого ноября. На праздник как раз…

У Лены перехватило дыхание. Встреча с Верой в вагоне, когда та сидела неживой статуей, произошла в ноябре. Седьмого или восьмого числа, точно она не помнила, но это был ноябрь. А первая встреча, сияющая и счастливая? Она быстро прикинула в уме. Первая встреча случилась семь лет назад. А Вера, по словам Анны Львовны, пережила первый инфаркт через пять лет после отъезда и умерла через пять лет после этого. То есть примерно двенадцать лет назад? Но она же видела её живой всего семь лет назад! Арифметика не сходилась.

Лена попрощалась с убитой горем старушкой, поставила свечку не за здравие, а за упокой души Веры, и вышла из церкви на заснеженную улицу. Мир вокруг перестал быть привычным и надёжным.

Дома она, не раздеваясь, прошла на кухню, налила себе воды и долго сидела, глядя в одну точку. Потом её взгляд упал на ту самую старую фотографию, которую она не убрала обратно в альбом, а оставила на столе. Лена взяла её в руки.

И ахнула. Снимок выпал из ослабевших пальцев.

На фотографии, там, где секунду назад она видела плачущую Веру, теперь стояла женщина со спокойным, просветлённым лицом. Глаза Веры были по-прежнему опущены, уголки губ чуть приподняты в едва заметной, умиротворённой улыбке. Улыбке человека, который нашёл наконец покой. Слёзы не было.

Лена дрожащей рукой подняла фото. «Я сходила с ума? Мне показалось?» Но она точно знала — нет, не показалось.

В эту ночь она почти не спала, ворочаясь и вспоминая рассказы Веры о призраках в метро, о непрощённых душах, о бабушке, которая девять дней ходила по дому. А наутро, измученная и решившаяся на отчаянный шаг, она снова поехала в центр, на станцию «Сенная площадь».

Лена купила билет, спустилась вниз и села на скамейку в центре зала, откуда были видны оба эскалатора. Она просидела так несколько часов, провожая глазами бесконечный поток людей. Станция жила своей жизнью: гремели поезда, объявляли остановки, спешили пассажиры.

И вдруг Лена увидела её.

Вера стояла у крайней колонны, почти у самого края платформы, одетая в то самое старое пальто, с пучком седых волос на затылке. Она не двигалась, глядя на прибывающий поезд. Лена вскочила и, боясь, что видение снова исчезнет, медленно, стараясь не делать резких движений, подошла к ней.

— Вера, — тихо сказала она, останавливаясь в двух шагах.

Вера медленно повернула голову. Её светлые глаза смотрели прямо на Лену, и в них не было пустоты. В них была глубокая, бесконечная печаль и усталость, но также и искра узнавания.

— Ты меня видишь, Лена? — спросила Вера. Голос её звучал тихо, как шелест листвы.

— Вижу, — твёрдо ответила Лена, чувствуя, как по коже бегут мурашки, но отступать было нельзя. — Я тебя вижу. И всегда видела. В тот раз, на эскалаторе, ты была… другая. Счастливая.

Вера чуть склонила голову набок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— C’est ce que je viens de dire, Lena. Alors que Sorok vient de se coucher, je dois dire qu’il s’agit d’un homme qui a une relation avec lui. J’ai été contacté par le métro. Et c’est moi qui l’ai lu… Tu es prêt ? — она обвела взглядом сводчатую станцию. — «Как из-под тёмной воды вынырнул». C’était ma chanson de lubie.

— Но я видела тебя потом, — прошептала Lena. — Через много лет. Dans le wagon. Vous étiez… comme vous, vous n’avez pas besoin de le faire.

Вера опустила глаза.

— Ce n’est pas vrai, Lena. Вернее, не совсем я. C’était une chose à laquelle je ne pouvais pas m’attendre. Eh bien, ce n’est pas ce que vous avez prévu pour vous. S’il te plaît, s’il te plaît, s’il te plaît, s’il te plaît. C’est vrai, c’est ce qui copie les gens. Alors que j’ai appris, d’après les informations, je vais devoir le faire maintenant. Она бродит по подземке. Люди иногда её видят — сидит в вагоне, горюет. Bien sûr, lors de cette opération, je ne l’ai pas fait, mais moi, c’est tout. А я… — Вера улыбнулась своей прежней, застенчивой улыбкой, — я теперь лёгкая. Et puis, je me suis retrouvé avec lui — c’est vrai, c’est un grand propriétaire et un propriétaire de maison. Je suis à l’extérieur, je regarde le garçon, je l’apprends. Et maintenant, vous allez devoir vous aider à le faire et à le faire vous-même.

— Чего она ждёт? — спросила Lena, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

— Procès, Léna. Il y a quelque chose qui dit : « Вера, всё хорошо. Vous avez tout prévu. Отдыхай». Но люди боятся, отворачиваются, не видят. Je t’ai vu. Спасибо тебе.

Elle s’est retrouvée avec elle et Lena à découvert qu’elle avait besoin de prendre sa femme en bonne santé, comme elle l’a fait pour son travail.

— Я буду приходить иногда, — сказала Вера. — Смотреть, как ты живёшь. Не бойся, я не пугаю. Je vais bientôt l’avoir et ma maison aussi. Навсегда.

Les fournisseurs installés sur la plaque-forme ont un écran d’affichage très clair pour les voitures de luxe. À ce moment-là, nous sommes arrivés, à mon époque, et j’ai trouvé que Nico n’était pas là. Il y a seulement du granit et une autre position dans la colonne du marbre.

Lena est allée dans le métro à proximité. Un ancien ancien s’est rendu compte qu’il y avait une certaine quantité d’eau dans l’eau. Солнце слепило глаза. Sur le groupe, il s’agit d’une obligation importante et d’un peu de travail dans le groupe.

La maison a trouvé une photo dans votre magasin. C’est à ce moment-là que Vera s’est montrée sans rien dire, c’est vrai et c’est clair. J’ai utilisé ton fils, maintenant ton homme, qui s’est occupé de toi pour découvrir ton histoire personnelle. чашкой чая в старом отделе сбыта.

Lena a pris une photo dans le cadre et a posté une photo. Alors, je me suis rendu dans le métro pour passer un moment sur l’escalier roulant américain. En ce moment, un rouge, il y a quelque chose, qui est en train de faire apparaître une figure sur le pont du stade et de matraquer son gâteau, ce qui signifie qu’il est facile de le faire. прозрачной улыбкой ве чное путешествие под землёй.