Сынок, не надо — я уже всё решила.
«Не надо, сынок…»
Голос пожилой женщины дрогнул, как последний осенний лист, что вот-вот сорвётся с ветки и упадёт в грязь. Её сухие, морщинистые пальцы — тонкие, как спицы, — сжали рукав рабочей куртки Артёма. Но в этом жесте не было ни силы, ни требовательности. Только тихая мольба, только смирение человека, который давно перестал ждать чуда и привык, что мир отворачивается от него.
«Меня там всё равно не примут…»
Она произнесла это так буднично, словно говорила о погоде на завтра или о том, что хлеб опять подорожал. Ни слезинки, ни надрыва — лишь усталая констатация факта, от которой у Артёма внутри что-то мучительно сжалось, будто холодная рука схватила за горло.
«Я уже много раз обращалась… в больницу, в соцзащиту, везде… Видимо, пришло моё время. Оставь меня, сынок! Не трать на меня силы.»
Но он не мог оставить. Даже если бы очень захотел. Даже если бы в голове гудел трезвый голос рассудка, твердивший, что чужих старух не спасают, что у него своя жизнь и свои заботы. Артём просто стоял и смотрел, как она отворачивается и медленно бредёт вдоль обочины, пряча руки в карманы потёртого пальто, и ветер треплет её седые волосы.
Катушка, провода и дорога
Тяжёлый, норовистый провод послушно ложился виток за витком на катушку. Артём наматывал его механически, почти не глядя, — руки, загрубевшие от многолетней работы, знали каждую зазубрину, каждый изгиб этого чёрного змея. Пальцы двигались сами, по памяти, а мысли были далеко — там, где осталась та женщина.
— Давай быстрее! — донеслось из кабины. Напарник Мишка нетерпеливо барабанил ладонью по проржавевшей двери. — Через час бригадир приедет, а мы ещё даже не начали!
Артём кивнул, хотя Мишка его не видел. Он поднял голову и бросил последний взгляд на пустую улицу, утонувшую в сером утреннем тумане. Женщина исчезла, растворилась, будто её и не было вовсе. Только запах дешёвых лекарств — тот, что она торопливо сунула ему в карман перед уходом, — всё ещё держался на его перчатках. Артём понюхал их и поморщился: смесь валерьянки, старости и безнадёжности.
«Может, и правда не было? Может, привиделось от недосыпа?»
Но нет. Карман оттопыривался от пузырьков. Значит, было.
Разговор в кабине
— Залезай, поехали, — буркнул Артём, плюхнувшись на продавленное сиденье. Пружины жалобно скрипнули.
Михаил, коренастый мужик с вечно красным от ветра лицом, повернул ключ зажигания. Двигатель старого фургона кашлянул, вздрогнул, будто просыпаясь после долгой зимы, и наконец заурчал ровно, привычно, успокаивающе.
— Ну что, готов к очередному дню великих свершений? — усмехнулся Миша, краем глаза поглядывая на напарника.
— Как всегда, — Артём потянулся за ремнём безопасности, но так и не пристегнулся — просто положил руки на колени.
В кабине повисла тишина. Только гул мотора да дробный стук колёс по разбитой, усыпанной щебёнкой дороге. Миша молча крутил баранку, объезжая ямы, а Артём смотрел в грязное боковое стекло на проплывающие серые дома, облезлые заборы и редкие фигуры прохожих.
— Сегодня ты какой-то… неразговорчивый, — наконец нарушил молчание Миша. — Обычно ты хоть ругаешься на начальника или на погоду. А сейчас — ни слова.
— Просто устал, — ответил Артём, не оборачиваясь.
— От работы?
— От всего, — выдохнул он. — От этой бесконечной гонки. От того, что каждый день одно и то же. От людей… и от их боли.
Михаил хмыкнул, почесал заросший подбородок и крепче сжал руль:
— Сам выбрал этот путь, дружище. Никто тебя сюда не тащил. Помнишь, как ты пришёл к нам? Сказал: «Дайте мне самую тяжёлую работу, чтобы голова не болела». Вот и получил.
Артём закрыл глаза и откинулся на спинку.
«Да, сам. Сам выбрал. И теперь расплачиваюсь.»
Работа без конца
Шёл уже третий месяц с того урагана, что пронёсся над городом, как огромный нож по тонкой бумаге. Он вырвал с корнем деревья, снёс крыши, переломал линии электропередач. Столбы теперь торчали из земли под неестественными углами — словно сломанные зубы у старого, избитого жизнью великана. Целые кварталы остались без света, и бригады электриков работали сутками, почти без сна.
Артём с Мишей входили в число тех, кто тащил на себе основную тяжесть. Они меняли опоры, тянули новые провода, чинили трансформаторы. Спали урывками — прямо в фургоне, подложив под голову промасленные куртки. Ели всухомятку, пили остывший чай из термоса. Иногда Артёму казалось, что он сам превратился в один из этих проводов — чёрный, бесконечный, натянутый до предела и готовый лопнуть в любой момент.
Ему снились линии электропередач. Огромные, уходящие в небо паутины, которые опутывали его, сжимали грудь, не давали дышать. Он просыпался в холодном поту и долго сидел, глядя в темноту, прислушиваясь к храпу Миши.
Но он не жаловался. Никогда.
«Могло быть и хуже. Намного хуже. Я жив, у меня есть руки, есть работа. А это уже что-то.»
Прошлое, которое не отпускает
Артём никогда не рассказывал Мише о своей жизни. Да и кому бы он стал рассказывать? Детдом, казённые стены, равнодушные воспитатели, которые менялись каждый год. Армейская казарма — жёсткая, чужая, где его научили только одному: терпеть и молчать. Техникум, который он закончил с грехом пополам, потому что надо было куда-то идти.
У него не было семьи. Не было дома, куда можно вернуться, — только съёмные комнаты, углы у чужих людей и вечный запах чужой жизни. Не было друзей, которым можно позвонить ночью и сказать: «Мне плохо».
Была только работа. Тяжёлая, грязная, монотонная — но его. Она заполняла всё: мысли, время, силы. Она давала ему право существовать, платить за жильё и покупать еду.
Иногда, перед сном, он листал в памяти лица из прошлого. Воспитательницу Татьяну Ивановну, которая однажды, когда он разбил коленку, погладила его по голове и сказала: «Ничего, Артёмка, всё будет хорошо». Одногруппников, с которыми он пил дешёвое пиво на лавочке у техникума и врал, что у него есть большая семья в другом городе. Солдат, с которыми служил в учебке — они звали его «Тихий» за его немногословность.
Но всё это было тогда. В другой жизни, которая не имела ничего общего с сегодняшней.
А сейчас — только столбы, провода, вечно недовольный начальник Палыч и бесконечная дорога.
На объекте
Фургон остановился на обочине. Вокруг простиралось поле, пересечённое рядами железобетонных опор, — многие из них лежали на земле, как поверженные великаны.
— Разгружайся, — бросил Миша, вылезая из кабины и сразу закуривая. — Скоро остальные подтянутся, сварщики должны приехать.
Артём молча взял ящик с инструментами — тяжёлый, до краёв набитый ключами, плоскогубцами, изолентой. Мышцы спины привычно заныли, но он даже не поморщился.
— Спал хоть сегодня? — спросил Миша, выпуская струю дыма в серое небо.
— Плохо.
— Опять снилось?
— Да, — коротко ответил Артём, ставя ящик на влажную землю.
— Ну и что на этот раз? — Миша ухмыльнулся, хотя в глазах мелькнуло беспокойство. — Опять спас кого-то? Стал героем? Или, может, ты победил дракона?
Артём фыркнул и покачал головой:
— Почти. Только дракон был из проводов, и он меня задушил.
Миша рассмеялся — громко, раскатисто, но как-то натянуто.
— Мечтать не вредно, Тихий. Ты у нас романтик, оказывается.
— Пытаюсь, — пробормотал Артём, поправляя лямки рюкзака. — Пытаюсь хотя бы во сне стать кем-то другим.
Начальник и провода
К обеду они протянули почти полкилометра нового кабеля. Пот заливал глаза, перчатки промокли насквозь, но Артём не останавливался. Он чувствовал, как тело работает на автомате, как мозг отключается, и остаётся только ритм: тяни, крепи, затягивай.
— Живее, живей! — раздался за спиной знакомый скрипучий голос. Начальник Палыч, грузный мужчина с вечно красным лицом и маленькими колючими глазами, вылез из своей служебной «Нивы» и зашагал к ним. — Завтра сдавать объект, а вы тут ковыряетесь, как черепахи! У меня график, понимаете? Го-гра-фик!
Артём стиснул зубы так, что заныли челюсти. Внутри закипела злоба, горячая, как расплавленный металл, но он подавил её. Он знал: одно лишнее слово — и его заменят. А ему некуда идти. В его трудовой книжке — одни временные подряды, и найти новую работу будет почти невозможно.
«Сам бы попробовал, — думал он, глядя в спину начальнику. — Сам бы влез на эту высоту, сам бы потянул эти километры. Но нет — ты умеешь только орать и считать деньги.»
Однако вслух он ничего не сказал. Молча затянул очередную скобу, отбивая молотком по металлу — раз, два, три.
После работы
Когда Палыч, накричавшись и проверив всё по своему списку, уехал, на объекте стало тихо и даже уютно. Остались только Артём, Миша да пара подсобников, которые уже сворачивали инструмент.
— Наконец-то эта морда убралась, — Миша сплюнул на землю и показал вслед уезжающей машине кулак. — Говнюк редкостный. Готов всех загрызть, лишь бы премию себе сохранить.
Артём не ответил. Он стоял у нового столба и смотрел на свежие провода, уходящие вдаль, к горизонту, где серое небо сливалось с такой же серой землёй. Они блестели на слабом вечернем солнце, как нити огромной паутины, и Артёму почему-то стало легче.
«Мы это сделали. Опять.»
Он представил, как завтра в домах зажгутся лампочки, как дети сядут делать уроки, как старуха из его сна — та, что просила оставить её, — нальёт себе чаю и включит телевизор. И вдруг понял, что ради этого он и работает. Не ради денег, не ради Палыча, не ради графика. Ради вот этого маленького чуда, которое он создаёт своими руками.
— Завтра — ещё один день, — вслух сказал он, вытирая лоб.
Миша хлопнул его по плечу:
— И так — до бесконечности. Ну что, поехали, герой? Буду угощать тебя чаем с печеньем. Ты сегодня заслужил.
Артём усмехнулся впервые за долгое время.
— Поехали, — ответил он и полез в кабину.
И когда фургон тронулся, он на мгновение обернулся. Там, у столба, ему почудилась тонкая фигура в потёртом пальто — старуха махнула ему рукой и исчезла в вечернем тумане. А может, и не было её. Может, просто игра света и усталых глаз.
Но Артём знал: он вернётся завтра. И послезавтра. И будет тянуть провода, чинить столбы, дарить людям свет. Потому что это — его путь. И он готов идти по нему до конца.
